Чтобы отвлечь Анну от своей глупой фразы, Яков сказал: – Летягин обещал, что будет и дальше отгонять от тебя Савелия, если тот явится. И что не будет просить тебя общаться с изуродованными жертвами несчастных случаев, так что ни на какие пожары и утопления ты не поедешь. Еще я ему сказал, чтобы с недовольными клиентами сам разго…
- Яша, перестань, – засмеялась Анна. – Ты сейчас договоришься, что мне ничего нельзя, кроме как обложиться подушками и вызывать призраки угасших от старости бабулек.
Он послушно перестал, хотя не высказал и половины своих требований. Там, в агентстве, когда жена отошла в уборную, Штольман еще и тихо предупредил Летягина, что если с головы Анны упадет хоть волос, от агентства мокрого места не останется. И от его владельца тоже.
Сейчас Яков накрутил на палец каштановый локон, отпустил и провел пальцем по нежной щеке.
- Как получилось, Анечка, что ты так быстро приехала на Гороховую? Только мы с Захаровым свалились с той лестницы, сразу Митя тут как тут, а потом и ты появилась.
Кучер остановил пролетку на Малой Конюшенной, и Штольман, соскочив на мостовую, подал руку жене. Она лукаво поглядела на него сверху.
- Просто, Яков Платонович, я вижу вас насквозь. Вот сейчас вы с сыном задумали что-то неладное, о чем не хотите мне говорить. А зря, я ведь ведьма и все равно узнаю.
- Конечно, узнаешь! Вот прямо сейчас, – хихикнул довольный, появившийся ниоткуда Митрофан.
Штольман обхватил Анну под бедра, снял с подножки, довел до дома. Открыв входную дверь, он не пропустил жену вперед, а попросил секунду подождать снаружи, затем почти тут же вышел обратно и жарко поцеловал.
- До вечера, милая. Люблю тебя.
Прижав пальцы к губам, Анна посмотрела вслед удаляющейся пролетке. Помахала обернувшемуся Митрофану, вошла в дом и не смогла сдержать возгласа удивления. На тумбе у зеркала лежал букет роскошных сиреневых астр, из которых торчал уголок записки.
«Очень», – было написано на ней.
...
На своём столе в отделении Штольман нашел запрошенные из архивов полицейских частей дела о несчастных случаях. Пока тонкие папки поступили только из Литейной части, но и этих было уже много. Якову до сих пор казались странными смерти братьев Прокоповых, и он хотел найти аналогичные подозрительные случаи.
Когда отец погружался в бумаги, Митрофан обычно убегал в общую комнату веселить агентов, давно уже прозвавших его сыскариком. Так и говорили, обнаруживая на столах натюрморты из разношенных тапок или вчерашних бутербродов – «опять наш сыскарик баловался», и гордились собственным домовым сыскного отдела. Яков при очередных удивленных возгласах виду не подавал, и догадывался о природе странных явлений лишь начальник отделения Лущилин.
Сегодня Митя появился в управлении только к полудню. Мальчишка передал отцу привет от бабушки Гели и рассказал, что именно она посоветовала.
Штольману информация эта была крайне нужна. На секунду потеряв осторожность, он отвернулся от входной двери и тихо спросил:
- С мамой все будет в порядке?
Митрофан поколебался.
- Баба Геля сказала, что-то с ней случится. А потом еще посмотрела, ну куда там бабушка смотрит, и добавила, чтобы я не волновался. Что вы справитесь.
- С чем?
Именно в этот момент Лущилин со стаканом чая в руке вошел в кабинет, в котором работал следователь по особо важным делам.
…
Кашлянув, Иван Дмитриевич спросил:
- Яков Платонович, ваша жена ведь может вызывать духов и беседовать с ними?
Штольман кивнул. Это в столице, а тем более в управлении полиции секретом не было.
- А у нас в отделении их… – Лущилин замялся, не желая выглядеть идиотом, – … их нет?
- Я не имею способностей моей жены, Иван Дмитриевич.
Но начальник отделения не зря считался отличным сыщиком. Он давно знал Штольмана и его умение отвечать на неприятные вопросы.
- Господин Штольман. У нас в отделении водятся духи?
- Никак нет! – гаркнул Митрофан на ухо пожилого полицейского.
Потерев щеку, Яков решился. Утаивать что-то от коллеги он мог, но не в данном случае, слишком уж уважал Лущилина.
- Я могу попросить вас, Иван Дмитриевич, о полной конфиденциальности? – спросил он, указывая Мите на открытую дверь.
Дверь сама собой закрылась, а руководитель сыскарей был поставлен перед фактом, что вместе со Штольманом на службу ходит бесплотный, неуловимый, неугомонный агент шести с половиной лет, обладающий смешливым характером и умеющий перемещать предметы.
- А… – оторопел Лущилин. – На недавнем совещании у городского главы, вы еще оттуда раньше уехали, это он желтые цветочки товарищу министра транспорта подсунул? И тот на Клейгельса начихал?
- Пап, это амброзия была! Она красивая! Я не знал, что у того дядьки аллегрия! – попытался оправдаться Митрофан под удивленным взглядом отца.
- Аллергия, – вздохнул Штольман.
- Да, Иван Дмитриевич. Мой нахаленок. Будет призван к порядку.
Лущилин грозно обвел взглядом кабинет.
- Где этот юноша сейчас?
Подаренная Анной фигурка городового вытянулась перед глазами начальства, паря при этом в воздухе.
- Молодой человек! Будете хулиганить у меня в отделении, вызову экзорциста!
- Ой-ой-ой!
Крохотный городовой ткнулся носом в щеку Лущилина, будто целуя. В стакан, который держал пожилой полицейский, плюхнулся кусок сахара, а серебряная ложечка его размешала.
Иван Дмитриевич припомнил своих внучат и понял, что криками ничего не добьется. Глотнув сладчайшего чаю, он с трудом сдержал улыбку.
- Ну что же, Яков Платонович, – серьезно обратился он к немного смущенному следователю, – с трепетом жду новых чудес.
…
Лущилин вышел. Яков попытался вернуться к бумагам, но вдруг ощутил, как резко пересохло в горле. Он поднял голову. Сердце застучало с перебоями, ладони похолодели.
«Аня. Что-то случилось».
- Митя, быстро к маме. Лишь на секунду, посмотришь, что там и сразу обратно. Не высовывайся, – приказал он сыну.
Штольман успел лишь подойти к окну и рвануть оконную раму, чтобы хоть чем-то занять руки, как в кабинет вернулся непохожий на себя Митрофан.
- Папа, скорей! Мама упала дома! Пожалуйста, скорей!!!
…
На торопливом, переполненном каретами Невском Митя вдруг исчез, появился и ткнул пальцем во встречный экипаж.
- Разворачивайся! – велел Яков кучеру.
У здания управления, как назло, свободных полицейских пролеток не оказалось, поэтому пришлось воспользоваться городской. Но степенный кучер не собирался нарушать устав и попадать властям на карандаш, поэтому Штольман перескочил на козлы, вырвал вожжи, резко потянул их влево, перестраивая легкую коляску, а затем сунул ошарашенному вознице рубль и притер коляску к закрытой карете. Со стороны Гостиного Двора раздался свист городового. Яков перепрыгнул в экипаж, открыл на ходу дверь и побледнел при виде жены, лежавшей на руках Петра Ивановича.
- Что случилось?
- Яшенька… – слабо прошептала Анна, отнимая полотенце от низа живота. Ткань была окрашена красным.
…
Штольман знал, в каком корпусе Мариинской больницы лежат роженицы, а Петр Иванович не стеснялся раздавать персоналу купюры, поэтому не прошло и пяти минут, как Анну поместили в палату и к ней вошел доктор, представившийся Гридневым. Пока длился осмотр, Яков стоял перед окном и молился. Молитва его была короткой.
«Только бы Анна и малыш были здоровы. Я отдам за них все».
Невысокий пожилой Гриднев вышел из палаты. Петр Иванович встал с неудобного стула, Яков резко повернулся.
- Что с моей женой, доктор?
- Ничего страшного не случилось, господин Штольман. Да, Анна Викторовна неудачно упала, в дальнейшем ей следует поберечься. На службу ей, разумеется, ходить пока не стоит, там все-таки физические нагрузки, а их в ближайший месяц необходимо избегать. Но Анна Викторовна – здоровая молодая женщина.