Пришлось Барбаре, по натуре энергичной и деятельной, ограничить себя кругом домашних забот. Томас делал карьеру быстро, недостатка в деньгах семья не испытывала. Но уже через два года Барбара начала нервничать — несмотря на то, что она очень хотела ребенка, и они с мужем делали все, чтобы его завести, она не беременела. Приговор врача, к которому обратилась Барбара, не оставлял надежды — детей иметь она не сможет никогда из-за врожденного порока детородных органов, никак не сказывающегося, впрочем, на общем состоянии здоровья. Барбара была просто убита, и предложение врача взять на воспитание чужого ребенка с негодованием отвергла. Ей нужен был свой, собственный ребенок… Томас делал хорошую карьеру — из скромного ординатора превратился в профессора — преподавателя Любекского университета, единственного высшего заведения в провинциальном городе. Барбара же все острее ощущала свою никчемность и ненужность. Благотворительность, которой она с горя начала заниматься, не могла полностью удовлетворить ее деятельную, кипучую натуру… И вот сначала изредка, а потом все чаще и чаще Барбару стали посещать мысли об усыновлении ребенка — девочки, которой она могла бы отдать весь пыл, всю неистраченную нежность своего сердца.
Впрочем, когда в России началась перестройка и рухнул «железный занавес», разделяющий Восточную и Западную Германию, Барбара несколько воспрянула духом. Евангелистскому обществу, членом которого она являлась, срочно понадобилось ее знание русского. В Россию отправлялись первые посылки с гуманитарной помощью, и нужен был человек, который мог бы готовить документы на русском языке. Барбара составляла официальные письма, надписывала адреса на посылках, была переводчицей, когда в Любек приезжали российские граждане. Потом в Любек стали прибывать «русские немцы», получающие гражданство (некоторые из них не знали ни единого слова на немецком). Пришлось Барбаре заняться организацией курсов немецкого языка для русскоязычных.
А потом в кругах немецких благотворителей пошли слухи, что в России гуманитарную помощь недобросовестные чиновники используют не по назначению, и она не попадает к тем, кто в ней нуждается. Барбара тут же организовала инспекционную поездку и сама выехала в Россию с партией одежды и продуктов для нуждающихся детей. Так коренная немка попала на берега великой Волги, которая очаровала впечатлительную душу Барбары. Знакомые москвичи посоветовали ей провести уик-энд в «Волжских зорях», и Барбара согласилась, даже не предполагая, что капризная фортуна сначала устроит ей пренеприятнейшую каверзу в виде острого приступа гнойного аппендицита, а потом, уже после операции, хорошенько помучив, щедро вознаградит — белоголовой русской сиротой со светлыми, как волжские родники, глазами.
…В Германию Полина с Барбарой полетели самолетом. Полинка и на поезде-то никогда не ездила, а тут вдруг самолет! В самолете Барбара сказала, что встретить их приедет сам Томас. С этого времени Полина только и делала, что волновалась. «Здравствуйте, Томас Рихардович», — беспрестанно повторяла она, сидя и в высоком самолетном кресле, и на мягком сиденье шикарного рейсового автобуса, направляющегося в Любек. Но все произошло совсем не так, как она предполагала.
— Хэлло, либхен тохтер, — сказал высокий мужчина, очень похожий на фотографию, которую ей показывала Барбара.
— Он говорит: «Привет, любимая дочка», — перевела Барбара.
Полина растерялась.
Он не говорил по-русски, а она не знала, как приветствовать его по-немецки. Но Томас уже распахивал перед ней дверцу длинного, сверкающего лаком лимузина Сели в машину, и Томас, ловя взгляд девочки в зеркальце заднего обзора, спокойно и дружелюбно улыбнулся своей «тохтер». И Полинка вдруг успокоилась и стала с интересом разглядывать город, в котором ей предстояло жить и который казался не таким уж чужим, отчасти потому, что она знала его по открыткам и фотоснимкам, а отчасти и потому, что с ней в машине сидели люди, которые умели так хорошо, дружелюбно улыбаться.
Центр Любека располагался на островке, окруженном каналами, идущими от Эльбы. На Каналштрассе, то есть набережной, в одноэтажном домике, таком же белом, как и другие дома, с красной черепичной крышей и стала жить Полина Шулер, новый член семьи профессора Шулера. Окно комнаты, которая принадлежала Полине, выходило на Клюгхафен, узкое ответвление Эльбо-Любекского канала, окружающего центральную часть города, и узкая спокойная синяя полоска воды, по которой плавали игрушечные прогулочные пароходики, ничем не напоминала вид из окна комнаты в «Волжских зорях» на одну из самых широких рек мира.