— Ты же видишь, у меня глаза зеленые, — продолжила она. — Такие только у колдуний бывают.
Он где-то читал об этом.
— Я и гадать умею по руке, хочешь? — она взяла его за руку. Лодка остановилась, закружилась на месте…
— Подожди, колдунья, — Роман медлил, не разворачивая лодки. — Скажи, ты согласна быть со мной? Всегда? Я женат, у меня дети. Но это неважно. Только ты мне нужна.
Он хотел сказать, признаться, что уже сейчас чувствует прилив творческого вдохновения. Оно посещало его и раньше, но было каким-то тусклым, невыразительным. Примерно как и обстоятельства, и люди, герои его произведений, которые стимулировали его работу. А сейчас вдохновение было таким мощным, и он чувствовал, что на этот раз сможет написать нечто стоящее, необычное — ведь мир открылся ему необычной, неизведанной стороной. И, оказывается, многого он в нем еще не знает… Нет, Ариадна, видно, и впрямь была колдуньей…
— Если хочешь, я буду с тобой, — просто сказала она. — Буду твоей музой.
И тут же, как видно, усомнилась в том, что пообещала.
— А как же быть все-таки с твоей женой и сыновьями? Ты ведь их любишь? Любишь? — Она еще несколько раз повторила это слово, робко заглядывая ему в глаза.
— Нет, — ему казалось, что шуткой легче отречься от того, что было для него раньше самым дорогим, дороже всего, даже творчества. — Разве можно любить азербайджанский коньяк, когда попробуешь французский?
Он распрямил ладонь:
— Ладно, погадай мне, колдунья. Что там? Будем ли мы вместе? Только согласись, и какие бы там преграды в линиях ни прочитались, я все их преодолею, лишь бы быть с тобой.
И она, принимая игру, с улыбкой уставилась своими глазищами на пересечения линий на ладони. И вдруг посерьезнела, метнула на него встревоженный взгляд и, отвернувшись, отбросила его ладонь…
— Не хочу. Я все-таки колдунья, а не гадалка.
Но сейчас она была больше похожа на маленькую перепуганную девочку. Роман обнял девушку, успокаивая, утешая…
— Ну полно, скажи, что там? Не быть нам вместе? Чепуха, будем. Я ведь знаю, что и ты этого хочешь…
— Ничего не скажу, о таком не говорят, — упорствовала Ариадна.
Роман вспомнил, что цыганки не любят предсказывать смерть тем, кому гадают, когда «увидят» ее по картам или на руке.
— Умру я, что ли? — засмеялся он, с силой поворачивая к себе ее личико, но в выражении ее лица было столько неподдельной тревоги, что ему на секунду стало не по себе. — Не беспокойся, не умру. Глупости все это. Я здоров, мне всего лишь тридцать лет.
Небо светлело, секундная тревога прошла, и хорошее настроение, хоть и не сразу, возвращалось к Роману. Ох уж эти интеллектуалки! Верят в те же глупости, что и его бывшая жена. Теперь он думал о Лиде только так.
— И как же я умру? Может, прямо сейчас, перевернемся в лодке, так я плавать умею, и вас всех спасу, — шутил он, окидывая взглядом лодку, на дне которой, как убитый, крепким сном спал Игорек. — Или на хлыстике твоем повешусь? Отвечай.
— Не скажу, — вдруг весело рассмеялась она. — Но ты помни о своей ладони, когда роман писать будешь.
«Помни о смерти». Вроде бы есть такая латинская поговорка?
— Ах, Ариадна! — только и сказал он.
…Подплыли к берегу, он, взяв удочки, ведерко и спящего мальчика, вышел на сушу. Ариадна молча смотрела на них из лодки…
— Ты не исчезнешь, Ариадна? — спросил он. — Только, пожалуйста, не исчезай. Я весь мир переверну, а тебя найду. Когда мы увидимся?
— Думаю, что тебе не нужно сейчас уходить из семьи, — задумчиво сказала она. — Вот вернется твоя жена из больницы, поговоришь с ней. Объяснишь все, а дальше посмотрим, — и она засмеялась, непонятно чему…
— Ладно, — согласился он. — Но ведь мы можем продолжать встречаться, верно? Знаешь, без тебя я долго не выдержу. Давай завтра… вернее сегодня вечером?
— Я обязательно дам о себе знать, — ответила она. — А когда, не скажу. Чтобы ждал и мучился, тогда это будет неожиданным подарком, сюрпризом. А ты пока книгу пиши. Гениальную. Чтобы я тобой гордилась, — она взялась за весла.
— Колдунья ты, Ариадна, — крикнул он ей уже вдогонку. — Русалка-а-а…
Чарующий переливчатый смех был ему ответом.
Взяв на руки Игорька, Роман направился было к административному корпусу, но, взглянув на часы — маленькая часовая стрелка только-только подбиралась к пяти, — свернул на общую аллею.
Войдя в свой домик, он уложил Игоря на Кирюшино место и, не чувствуя под собой ног, поплелся к своей кровати…
… — Пап, просыпайся, сколько можно спать! — Проснулся он оттого, что кто-то сильно-сильно тряс его за плечо.