— Ай, — махнул рукой Семен. — Бабьи разговоры. Э-э… А ты куда, Роман?
— Пойду работать, — Роман, скривившись, приподнялся и встал на ноги. — Пора.
— Погоди. Я тебя провожу немножко.
Они прошли с десяток шагов по берегу, и Семен, оглянувшись на жену, сказал:
— Слушай, Роман, ты давай не ври. Ты ведь не для книги спросил. Про зеркало-то…
— Не для книги, — честно признался Роман. — Со мной, понимаешь, в последнее время какая-то чертовщина творится.
— Зеркало небось расколол? — догадался Семен. — И сразу всякая чушь в голову полезла? Верно?
— Верно.
— А я это сразу понял, — авторитетно сказал Семен. — Как только ты к нам в столовой подошел, так я и понял. По лицу. Ты не сердись, чудное оно у тебя какое-то. Как будто с бодуна хорошего, а проспаться никак не можешь. Ты вот что, приходи вечером на берег. Посидим, примем по маленькой. Я еще в городе от Клавдии бутылку заначил. Поддадим слегка, все твои кошмары и рассеются.
— Не знаю, — пожал плечами Роман, — хорошо бы, конечно. Но у меня, сам знаешь, двое по лавкам.
А сам про себя подумал: если Ариадна и сегодня не придет, обязательно приду и нажрусь как свинья. Пусть тогда приплывает.
После обеда он спал, до ужина и после работал. Писалось на редкость легко и свободно. Если перевести на машинописные страницы, выходило что-то около сотни. И это за три-то дня! Иногда компьютер не поспевал за мыслью и словом — пальцы работали медленнее, чем воображение.
Но вечером он все равно поперся на дебаркадер. Рыбаки, глядя на согнутую фигуру у причала, крутили пальцем у виска. «Писатели, они все с причудами».
В двенадцать увидел, что из своего домика показался Семен, вышел на берег.
— Ждешь? — спросил тот. — Извини, Клавка все не засыпала.
Он показал торчащее из кармана горлышко бутылки.
— Пойдем куда-нибудь подальше.
Спустились на пляж, прошли дальше, в темноту. Толстяк вытащил из одного кармана «Столичную», из другого — два походных пластмассовых стакана. Роман, торопясь снять напряжение, осушил свой стакан до дна и даже не поморщился.
— Ну ты горазд пить, — удивился Семен. — А я думал, мы потихоньку будем. На, закуси яблочком.
Водка обожгла желудок, теплом разошлась по жилам. Но тревога не проходила, и он снова потянулся к бутылке, налил Семену и себе, выпил, даже не взглянув на «закусь».
— Да, слышал я, что писатели пьют много, но чтобы так! — засмеялся Семен. — Что ж, читатели тоже не отстанут.
Через пятнадцать минут бутылка была опорожнена и охмелевший Семен, держа Романа за пуговицу на рубашке, рассуждал о путях выхода из чеченского кризиса. Роман же тоскливо смотрел на собутыльника, с ужасом чувствуя, что трезвеет с каждой минутой. Наконец Семен смекнул, что собеседник не «врубается», и не без труда выколопнул из тесного заднего кармана на брюках денежную купюру.
— Пойди возьми еще бутылку. В ресторане дерут втридорога, ну да черт с ними. Однова живем.
— Это уж точно, — согласился Роман.
— Только ты сходи сам. А то вдруг моя астмичка проснется. Я лучше здесь подожду.
Роман завистливо вздохнул — простодушный Семен больше всего на свете боялся гнева своей жены. Взяв деньги, он послушно побрел к ресторану…
«Столичной» в ресторане не оказалось, и Роман взял «Русской».
Когда он появился на пляже, охмелевший Семен уже клевал носом, лежа на песочке. Появление Романа встретил, однако, с энтузиазмом. Распили еще бутылку, и Роман наконец-то почувствовал, что мягкая липкая рука страха, со вчерашнего вечера сжимавшая его сердце, ослабляет свою мертвую хватку.
Поскольку пили фактически на пустой желудок, Семена окончательно развезло, и Роману пришлось волочить его на себе домой. Прислонив толстяка к двери, он быстро ретировался и уже через пару минут, пошатываясь, поднимался по знакомым ступенькам.
Комната, залитая таинственным лунным светом, показалось ему почему-то не своей, а чужой. И белеющий на столе компьютер наводил на мысль… о надгробье на ночном кладбище. Роман, зябко передернув плечами, воткнул ключ в замочную скважину, дважды повернул его в замке и упал на кровать.
Проснулся он с твердой уверенностью, что умирает. Голова гудела, во рту бушевал настоящий пожар. Но самым ужасным было то, что к нему вернулось вчерашнее состояние постоянного необъяснимого ужаса. Но теперь-то он был твердо убежден, что это не фантазии, не бред больного воображения. То, что произошло этой ночью, полностью подтвердило самые худшие опасения Романа.