Отец что-то лениво возражал, но чувствовалось, что в душе он на стороне жены.
Когда Эля проснулась, Олег завел с ней разговор о матери, намекнул, что та устает… Мгновенно сообразив, откуда ветер дует, Эля потащилась на кухню.
— Вам помочь чем-нибудь? — обратилась она к Валентине Петровне. — Мне врач велел не перенапрягаться, но если вам трудно…
— Да нет, сама справлюсь, — отказалась Валентина Петровна. В последние два дня Эля заходила на кухню лишь для того, чтобы поесть то, что уже разложено по тарелкам. При этом каждый раз вполне резонно объясняла Олегу:
— Две хозяйки в доме всегда трудно, а в таком маленьком доме просто невозможно. Не могу же я дать понять Валентине Петровне, что ее время ушло и началась наша жизнь, а ее закончилась. Мне просто совестно вытеснять ее с ее любимой кухни…
На второй день, поздно вечером, они уехали обратно в Москву.
И только вернувшись в Москву, Олег засел за письмо к Марине — длинное, пространное. Писал, вымарывая и перечеркивая написанное, с каждой строчкой проникаясь острым презрением к человеку по имени Олег Романов. Тогда он еще не знал, что это состояние — надолго и что ему уже никогда не удастся избавиться от мук совести. И это будет, пожалуй, самая главная и самая страшная кара ему за содеянное.
На составление прощального письма Марине ушло целых три дня, и он облегченно вздохнул, бросая конверт в почтовый ящик на стенке Элиного дома. Ответа не было, да он и не ждал его. С прошлым было покончено — навсегда, как ему хотелось думать…
Теперь у него оставалось только прошлое и будущее — в виде крошечного свертка, который он получил у дверей престижного роддома.
Роды выдались сложные, ребенок шел как-то не так, и бедная Эля ужасно с ним намучилась… Она так тряслась над Альбертиком (как и предполагали, родился мальчик, сын) что не позволила Олегу даже поднять уголок одеяла, закрывающий личико. Была ветреная погода, накрапывал дождь. Таким, полностью упакованным, они и привезли младенца домой.
Сначала мальчик показался Олегу очень некрасивым, с маленькими ручками и ножками, которыми он как-то судорожно тряс, в то время как покрытая темными волосиками головка с красным сморщенным личиком болталась в разные стороны… Но Олег, преодолевая страх, все-таки взял его на руки. Младенец запищал так, как будто находился при последнем издыхании, и Олег осторожно положил его на место.
Он послал еще одно письмо Марине, в котором извещал ее о рождении ребенка и снова умолял его простить. Второе письмо, в котором просил извинение за долгое молчание и сообщал о рождении Альбертика, отослал родителям. Марина снова не ответила, а недели две спустя он получил обратно свое письмо. Вверху письма стояла сделанная от руки пометка «Адресат выбыл».
Олег сначала разволновался, а потом успокоился — значит Марина уехала, а Елена Ивановна, наверно, отказалась получать письмо. В какой-то мере подтверждение своей версии он получил в отцовском послании — тот писал, что Марина после получения его письма, собрав свои вещи, ночью покинула поселок, после чего Елена Ивановна заболела и вскоре скончалась от сердечного приступа. В заключение отец в весьма сдержанных, сухих выражениях выражал надежду, что через какое-то время они с матерью смогут увидеть внука…
Все стало на места в жизни Олега — он обзавелся семьей, родил очаровательного малыша, окончил институт и теперь мог заниматься любимым делом. Вот только музыка почему-то не шла…
— Да вы не переживайте, голубчик, — утешал его старичок-профессор, который продолжал следить за его работами и после окончания института. — Творческий кризис для музыканта — нормальное состояние. Продолжайте искать себя, работать.
Но как найти то, что безвозвратно потерял? Тот болезненный хаос, который возник в душе после разрыва с Мариной и ее исчезновения, не проходил. В миниатюре с ним такое уже бывало, после той самой истории с Таней. Тогда его ухо потеряло способность улавливать гармонические созвучия, мир как бы утратил свою законченность и целесообразность. И клавиши под его пальцами рождали только резкие, диссонирующие аккорды. Будь Олег сторонник авангарда, он бы, возможно, и здесь мог бы добиться определенного успеха. Но это был бы уже не он, не Олег Романов.
И он продолжал сочинять, писать, уже не ища озарения и вдохновения, точно неподъемные каменные глыбы ворочал. И на выступлениях он играл теперь только прежнее, написанное при Марине. А выступать приходилось часто, Белоусовы имели своих людей не только в институте, но и в консерватории. Его имя стало появляться на афишах…