И тогда она начала говорить, и её слова полились ровным, монотонным потоком, словно она зачитывала давно заученный, никому не нужный доклад. Она говорила, глядя куда-то в пространство перед собой, словно обращаясь не к нему, а к тому невидимому стенографу, который вёл учёт её падений. «Первый раз — в четырнадцать, с одноклассником, на старом диване на заброшенной даче. Было пыльно и пахло грибами. Не из любви, конечно. Да и не из желания особо. Просто... любопытство. Все вокруг уже травили байки, а я отставала. Ну, и... сошлось. Было не больно и не приятно. Странно. Как будто наблюдаешь за собой со стороны. Он был рыжий, весь в веснушках, и очень нервно пыхтел». Она сделала глоток чая, её лицо оставалось невозмутимым. «Потом был старшеклассник из параллели. Тот уже знал, что делает. В подъезде, за мусоропроводом. Было быстро и... технично приятно. Я тогда подумала — вот оно, кажется. Но нет, не оно». Она перечислила ещё несколько имён, лиц, мест — школьная раздевалка, чужой балкон, заднее сиденье машины.
Счёт пошёл на десятки, имена и лица стёрлись, остались только ощущения, смутные и разрозненные. «Потом был тренер по плаванию, — её голос на секунду оживился, в нём послышались нотки циничного восторга. — Мужик под сорок, женатый, с пивным животом и потными ладонями. Но какой был напор! Какая наглость! Он водил меня в свои закутки при бассейне, пахло хлоркой и его дешёвым одеколоном. Это было.. Ощущение, что мы делаем что-то запретное, грязное. Я чувствовала себя такой взрослой, такой могущественной, что могу вот так вот, запросто, разрушить чью-то жизнь. Или хотя бы сделать в ней приличную трещину». Она говорила всё быстрее, теперь уже не останавливаясь, как будто не могла остановиться, вываливая на него весь этот груз прошлого, все эти обрывки тел, поцелуев, чужих постелей. «Потом пошло-поехало. Студенты, случайные знакомые в клубах, друзья друзей... Где-то после пятнадцатого, наверное, я сбилась со счёта. Тридцать? Сорок? Какая разница, правда?» — она наконец посмотрела на него, и в её глазах он увидел не раскаяние, а пугающую, ледяную пустоту, за которой скрывался настоящий хаос. «Это было как наркотик. Момент — и ты король мира, самая красивая, самая желанная. А потом... потом наступало утро. И надо было искать следующую дозу. Просто чтобы не чувствовать эту... пустоту здесь, — она ткнула пальцем себе в грудь. — Чтобы доказать себе, что ты существуешь. Что ты хоть кому-то нужна. Хотя бы на пять минут».
Он сидел, парализованный, не в силах пошевельнуться или издать звук. Его мир, такой простой и упорядоченный, рушился на его глазах, погребая под обломками все его наивные представления о любви, близости, стыде. Он пытался представить этих людей, эти руки, прикасавшиеся к ней, и его тошнило. Он смотрел на её красивое, уставшее лицо и не мог соединить его с тем потоком грязи и отчаяния, что лился из её уст.
— И что? — его собственный голос прозвучал хрипло и чужим, сорвавшимся с самого дна души. — Тебе... нравилось это? Всё это?
Она посмотрела на него прямо, и в её глазах он наконец увидел это — не гордость, не вызов, а тот самый ужасающий, всепоглощающий хаос, ту самую чёрную дыру, о которой она говорила.
— Иногда да, — ответила она просто, безразлично. — А иногда нет. Чаще — нет. Но это не имело значения. Это просто... происходило. Как дождь. Как смена времени года. Я не могла остановиться. Мне казалось, если я остановлюсь, я просто исчезну, растворюсь в этой тишине.
Он встал. Стул с грохотом упал на пол. Он не мог больше это слушать. Он не мог на это смотреть. Её слова, её спокойствие перед лицом этого безумия — всё это было хуже любой истерики. Он чувствовал, как почва уходит из-под ног, как его собственное «я» размывается под напором её чудовищной исповеди.
— Ты... ты больна, — выдохнул он, не в силах подобрать других слов, чувствуя, как комок подкатывает к горлу.
Она улыбнулась — улыбкой, полной бесконечной печали и странного понимания. —Ну наконец-то ты это понял, братец. Добро пожаловать в мой мир.
Он развернулся и вышел из кухни, потом из квартиры, не помня себя. Он бежал по лестнице, не чувствуя под ногами ступенек, а её голос звучал у него в голове навязчивым, безумным эхом: «Тридцать... Сорок... Не имело значения... Как дождь...» Это был не просто шок. Это было падение в бездну, крушение всех опор. И он понимал, что обратного пути нет. Стеклянная плёнка перемирия лопнула, и его затянуло в водоворот её личного ада.