· Никит, ты где? Вернись немедленно. Это не смешно. ·Ответь мне. Я не буду тебя умолять.
Молчание. Пустота в квартире становилась звенящей.
И тогда пришло то самое, главное сообщение. Он прочитал его, и кровь застыла в жилах.
· Ладно. Хорошо. Ты прав. Мне... мне нужна помощь. Я это понимаю. Только не бросай меня одну. Помоги найти... ну, не знаю... психолога? Я не знаю, как это делать. Помоги, а?
И вот тут он дрогнул. В её словах, сквозь браваду, ему почудилась искренняя, детская растерянность и страх. Тот самый, что он видел в её глазах в душе. А вдруг это крик о помощи? Вдруг она действительно осознаёт? — снова зашептал навязчивый внутренний голос, пытаясь найти хоть крупицу оправдания. Он ответил. Его пальцы дрожали, печатая слова.
· Хорошо. Я помогу. Я поищу номера. Скину тебе.
Он наивно полагал, что это начало какого-то решения. Что они могут вместе с этим справиться.
Ответ пришёл мгновенно. Быстро, как удар ядовитой змеи.
· Ага, конечно! Нашёл дуру! Я так и знала, что ты купишься на эту дешёвую жалость! Ты и есть тот самый психбольной, раз не можешь взять то, что тебе сами в рот кладут! ·Тряпка! Ты даже не мужчина! Ты просто обиженный маленький мальчик, который испугался настоящей женщины! Знаешь, почему у тебя никого не было? Потому что ты жалкий! И с твоей-то маленькой пипиркой только монашкам радоваться!
Последнее сообщение он даже дочитал не сразу. Его зрение поплыло. Он отшвырнул телефон, будто его укусила гадюка. Он услышал, как стекло корпуса треснуло о стену. В ушах зазвенело. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, но не почувствовал боли — только всепоглощающее, уничтожающее чувство стыда, гнева и полнейшей безнадёжности.
Он сполз вниз по стене, уткнувшись лицом в колени. Его трясло. В голове стучало только одно слово, совпадая с ритмом сердца: «Маленькая... маленькая... маленькая...»
Он сидел так, может, час, может, больше. Пока не стемнело окончательно и холод от пола не просочился сквозь всю одежду. Он не плакал. Слёзы казались ему теперь какой-то дикой, невозможной роскошью. Что-то внутри него окончательно сломалось и окаменело.
Никита поднял телефон. Экран был весь в паутине, но работал. Он не стал читать новые сообщения. Он просто заблокировал её номер. Движение было механическим, лишённым всякой эмоции.
Потом лёг на голый, пыльный пол, подложив под голову свёрнутую куртку, и уставился в потолок, в темноту. Он не сбежал. Он просто поменял одну клетку на другую, более просторную и пустую. А главный тюремщик — её голос, её слова, её образ — остался с ним, поселившись глубоко в его черепе.
Его последняя мысль перед провалом в тяжёлый, беспокойный сон была простой и окончательной: «Я теперь тоже часть её списка. Под номером тридцать один. Или сорок один. Какая разница»
Глава 9 – Осада
Квартира, где живут Никита и Ксюша. Следующий день после побега. Пасмурно.
Воздух в квартире был другим. Не стоялым от затхлого одиночества, а... чужим. Пахло не её духами и не его кофе, а резким, древесным парфюмом и чем-то жирным, съеденным на вынос. Никита замер в прихожей, втягивая этот чужой запах, и сердце его упало куда-то в ботинки.
Из гостиной донёсся сдержанный мужской смех. Низкий, бархатный. Уверенный.
Никита двинулся на цыпочках, как медведь в берлоге, которая оказалась занята. Он не хотел идти. Он должен был увидеть.
Дверь в гостиную была приоткрыта. В щель он увидел её первой. Ксюша сидела на подоконнике, поджав под себя босые ноги. На ней была только его старая серая футболка — та самая, в которой она ходила дома по утрам. Её волосы были собраны в небрежный пучок. В руке — бокал с тёмно-красным вином.
И был Он.
Мужчина. Сидел на их диване, развалившись, как хозяин. Дорогая тёмная водолазка, идеальная стрижка. Красивый, уверенный в себе, лет тридцати. Он что-то говорил тихо, улыбаясь одними уголками губ. Ксюша слушала, и на её лице играла лёгкая, заинтересованная улыбка. Не та, что бывала в клубах — хищная и весёлая. А какая-то... новая. Сосредоточенная.
Он протянул руку, поправил прядь, выбившуюся у неё из пучка. Его пальцы коснулись её щеки. Она не отстранилась. Не засмеялась. Не сделала ничего. Она позволила. И продолжила смотреть на него своим новым, сосредоточенным взглядом.
Это был не секс. Это было что-то в тысячу раз хуже. Это была бытовая интимность. Демонстрация того, что её жизнь, её пространство, его футболка — всё это легко и моментально было отдано другому. Что её утешили. Что в её вселенной дыра, оставленная его уходом, была мгновенно заткнута этим красивым, чужим телом.
Пол под ногой Никиты жалобно скрипнул.
Ксюша медленно, как будто нехотя, отвела взгляд от гостя и посмотрела прямо в щель. Прямо на него. В её глазах не было ни удивления, ни страха. Они были пустыми, как стекло. А потом в этих глазах вспыхнул огонёк. Не радости. Не торжества. Холодного, безжалостного удовлетворения. Словно она только что поставила галочку в невидимом блокноте. Уголок её рта дрогнул в едва заметной, короткой улыбке. Привет, братец. Посмотри, что ты сделал.
Никита отшатнулся. Воздух вырвался из его лёгких со свистом. Он не помнил, как оказался в подъезде, как летел вниз по лестнице, хватая ртом вонючий, холодный воздух. В ушах стоял тот самый, бархатный, уверенный смех.