Он захлопнул за собой дверь пустой квартиры и упёрся лбом в шершавую, холодную поверхность. Всё тело тряслось мелкой, неконтролируемой дрожью. Перед глазами стояла картина: его футболка на ней. Чужие пальцы на её коже. Её взгляд — пустой и удовлетворённый.
Телефон в кармане завибрировал, заставив его вздрогнуть. Потом ещё. И ещё. Он не хотел смотреть, на секунду он забыл, что утром перед тем, как отправиться за необходимыми вещами, снова ее разблокировал.
Сообщения приходили пачками, как очередь из автомата.
Ксюша, 14:05: Ну что, подглядел? Понравилось шоу?
Он зажмурился, стиснув зубы.
Ксюша, 14:07: Он просто зашёл! Принёс вина посочувствовать! А ты меня бросил одну рыдать! Ты думал, я буду сидеть и реветь в подушку?
Ярость, горячая и слепая, ударила в виски. Он швырнул телефон на голый матрас. Он отскочил и упал на пол.
Ксюша, 14:15: Не веди себя как последний нищеброд. Мы просто выпили. Поговорили. Ты сам всё превращаешь в грязь.
Он поднял телефон. Его пальцы дрожали. Он хотел написать что-то ядовитое, разоблачающее, чтобы пригвоздить её ко лжи. Но не смог. Просто смотрел на экран.
Ксюша, 14:30: Я тебе доверилась. Открыла всё. А ты просто сбежал. Как все остальные. Использовал и выбросил. Я для тебя просто порно для больного мозга, да?
По его лицу потекли горячие, бессильные слёзы. Он провёл рукой по щеке, с удивлением глядя на мокрые пальцы.
Ксюша, 15:00: Мне так плохо. Я не шучу. Я не знаю, что с собой сделаю. И это будет на твоей совести. На твоей, Никит.
Тишина. Сообщения прекратились. Наступила давящая, звенящая тишина. Он сидел на полу, в пустой комнате, и слушал, как стучит его сердце. Он ненавидел её. Он ненавидел себя за то, что эти слова, эта ложь, всё равно добивались до него. За то, что крошечная, уродливая часть его мозга спрашивала: «А вдруг? А вдруг он правда просто принёс вина?»
***
Он не спал. Сидел в темноте, уставившись в одну точку. Телефон молчал. Эта тишина была страшнее сообщений.
И вдруг он зазвонил. Не смс, а звонок. Незнакомый номер. Никита вздрогнул. Предчувствие, холодное и острое, как лезвие, кольнуло под рёбра.
— Алло? — его голос прозвучал хрипло.
— Никита? — на другом конце взволнованный женский голос. Молодой. — Это Лена, подруга Ксю… мы в клубе иногда… ты меня не знаешь.
— Что такое? — у него перехватило дыхание.
— Она… она… — голос сорвался на полу-всхлип. — Мы гуляли, она напилась… потом какой-то тип к ней пристал… она убежала, а он за ней… Я её нашла за гаражами у вашего дома… Она… Ой, Боже…
Она расплакалась. Истерично, не наигранно.
— В каком состоянии? — его собственный голос прозвучал чужим, плоским.
— Она вся мокрая… её рвёт… она плачет, говорит, что ты его прислал… что он её… испачкал… Она зовёт тебя! Постоянно зовёт! Я одна, я не знаю что делать! Она же там замёрзнет! Пожалуйста, приезжай!
Он сидел с телефоном у уха, и мир вокруг поплыл. Все её слова, все её манипуляции вдруг померкли перед этим. Что, если на этот раз всё по-настоящему? Что, если этот «друг» оказался маньяком? Что, если её спектакль привлёк реальную опасность? Чувство вины накрыло его с головой, тяжёлое, удушающее.
— Я еду, — коротко бросил он и бросил трубку.
Рука сама потянулась за курткой. Спасатель просыпался в нём, заглушая голос разума, который кричал, что это ловушка.
За гаражами пахло мочой, перегоревшим маслом и холодным железом. Снег был утоптан в грязную кашу. Под разбитым фонарём — островок жёлтого света. И в этом свете, на обледеневшей скамейке, сидела она.
Не лежала, а сидела, сгорбившись, скрестив руки на груди. Вся в одном тонком свитере, без куртки. Волосы слиплись от снега и покрылись ледяной коркой. Лицо было синевато-бледным, на щеках — липкие дорожки от слёз и туши. Под скамейкой — лужа рвоты.
Но самое ужасное было в другом. Её джинсы были спущены, как немое, чудовищное обвинение. На внутренней стороне бедра, на мертвенно-белой коже, красовался грязный, размазанный след.
Она не смотрела на него. Она смотрела куда-то внутрь себя, её глаза были пусты и неподвижны.