— Ксюша… — его голос сорвался на шёпот.
Она медленно подняла на него голову. Узнала. В её глазах не было облегчения. Только бесконечная усталость и что-то сломанное.
— Он сказал… что ты его прислал… — её голос был хриплым, безжизненным. — Наказать меня. За то, что я плохая.
Никиту затошнило. Он сгрёб её в охапку. Тело её было гибким и ледяным. Он накинул на неё свою куртку, пытаясь растереть ей замёрзшие руки. Она не сопротивлялась, не помогала. Она была как кукла. Он поволок её к дому. Она шла, спотыкаясь, безвольно опираясь на него. Её дыхание было частым и поверхностным.
В лифте было тесно и душно. Зеркальные стены множили её бледное, испачканное лицо и его перекошенное маской ужаса и отвращения.
Она прислонилась к нему. Сначала просто так, будто у неё не было сил стоять. Потом её руки обвили его. Ледяные пальцы впились в его спину.
— Это ты… — её шёпот был горячим у него в ухе, несмотря на холод. — Это ты во всём виноват.
Он попытался отстраниться, но она прижалась сильнее.
— Ты захотел, чтобы он ко мне прикоснулся? — её голос стал влажным, сиплым, в нём зазвучали странные нотки — смесь ненависти и какого-то извращённого сладострастия. — Тебе понравилась картинка? Я теперь грязная. Навсегда грязная. Из-за тебя.
Её слова впивались в него, как отравленные иглы. Он видел всё: и спектакль, и расчёт. Но вид её распущенных штанов, грязный след на бедре, запах рвоты и дешёвого вина — всё это сливалось в одну удушающую, правдоподобную картину. Он чувствовал себя её соучастником. Палачом.
— Молчи, — прошипел он, пытаясь оттолкнуть её.
— Он делал со мной то, что ты всегда хотел, но боялся, — она впилась губами в его мочку уха, почти целуя, почти кусая. — Спрашивал, нравится ли мне мой братец…
Двери лифта с лязгом открылись.
Что-то в Никите оборвалось. Окончательно и бесповоротно.
Он отшвырнул её от себя со всей силы. Она ударилась о стену лифта с глухим стуком и осела на пол, смотря на него снизу вверх широко раскрытыми, пустыми глазами.
Никита вышел из лифта. Прошёл к их общей двери, вставил ключ (он же всегда носил его с собой), резко повернул и распахнул её. Обернулся. Посмотрел на неё, сидящую в грязи и в своих лживых страданиях. В его душе не осталось ничего, кроме чёрной, бездонной ненависти.
— Игра окончена. Домой проваливай. Досматривай свой спектакль в одиночку.
Он развернулся и пошёл прочь, к лестнице, не оглядываясь. Он не стал ждать лифта, а побежал вниз по ступенькам, сломя голову, будто убегая от чумы. В спину ему неслись не крики, не проклятия. Тихий, прерывистый, театральный всхлип, который теперь звучал как издевательство.
Глава 10 – Кролик перед удавом
Первые лучи утра, грязные и косые, пробивались в пустую квартиру через незавешенное окно. Никита не спал. Он просидел всю ночь на полу, прислонившись к стене, и к утру его ярость выгорела дотла, оставив после себя тяжёлую, чёрную золу апатии. Он чувствовал себя выпотрошенным.
В кармане завибрировал телефон. Он смотрел на него без интереса, как на посторонний предмет. Потом медленно, почти машинально, достал.
Видеосообщение. От Ксюши. Отправлено только что.
Он почти не колеблясь нажал воспроизведение. Что ещё она могла сделать с ним? Что могло быть хуже?
Камера резко вплыла на её лицо. Она лежала в их постели. На её подушке. Волосы были растрёпаны по белому белью, словно после страстной ночи. Но на её лице не было и намёка на сон или усталость. Оно было свежим, сияющим от самодовольства. Она улыбалась — широко, победно, снисходительно. В её глазах светился холодный, безжалостный огонь абсолютной власти.
— Ну что, братец? — её голос прозвучал хрипло, но это была не утренняя хрипота, а нарочитая, томная игривость. — Как спалось? Снилось, как ты меня спасал?
Она рассмеялась — коротким, колким, как удар хлыста, смехом.
— Ладно, не пугайся. Всё в порядке. Всё было очень даже прилично. Ну, кроме твоей истерики в лифте, конечно. Это было... трогательно.
Она перевернулась на бок, подперев голову рукой, и посмотрела в камеру так, будто видела через него его самого, сидящего на грязном полу в пустой квартире.
— Не было там никакого изнасилования, ясное дело. — Она сказала это легко, будто сообщала прогноз погоды. — Хотя, признаю, идея была гениальная. Ты должен был видеть своё лицо! Такой благородный ужас! Такой рыцарь на бледном... лифте. Право, я сама чуть не расплакалась от умиления.
Она помолчала, давая ему прочувствовать каждый слог.
— Но это было нужно. Важно. Чтобы ты наконец-то понял, кто здесь главный. Чтобы ты осознал, что твои чувства, твоя жалость, твоя ненависть — это всего лишь кнопки на моей консоли. Я нажимаю — ты прыгаешь. Я свищу — ты приползаешь. Это не жестокость, Никит. Это... естественный порядок вещей.
Её голос стал тише, но твёрже.
— Ты думал, ты можешь просто взять и уйти? Заблокировать меня? Построить себе новую крепость из пыли и тишины? — Она усмехнулась. — Милый мой. Ты теперь часть меня. Как почка. Или опухоль. Как посмотреть. Ты никуда не денешься.
Она поднесла камеру совсем близко к лицу, чтобы он видел каждую ресницу, каждый блик в её глазах.
— Игра только начинается. И правила устанавливаю я. Жду тебя дома, когда одумаешься. Не заставляй меня снова за тобой приезжать. Следующий спектакль будет... болезненнее.
Видео резко оборвалось.
Никита сидел неподвижно. Трещина, проходившая через его мир, окончательно разверзлась в бездну. Это было не признание. Это был манифест. Объявление войны, где у него не было ни оружия, ни шанса на победу.
Он поднялся с пола. Его движения были медленными, точными. Он подошёл к окну, глянул на серый, просыпающийся город. Потом развернулся и пошёл к двери.
Никита не знал, зачем. Не было ни плана, ни мысли. Был только её голос в голове, её приказ. «Жду тебя дома».