Он был кроликом. А удав уже начал медленно, неотвратимо сжимать кольца.
***
После отправки видео Ксюша ещё несколько минут лежала в постели, наблюдая, как пылинки танцуют в луче утреннего солнца. На её губах играла та же самая, застывшая, самодовольная улыбка. Она чувствовала прилив сил. Чистый, ничем не разбавленный контроль — вот единственный наркотик, который ещё давал ей ощущение жизни.
Она встала, прошлась босиком по квартире. Её взгляд скользнул по дивану, где вчера сидел тот, с вином. Не было ни стыда, ни смущения. Только лёгкое раздражение, как от просмотра скучного фильма. Он был просто функцией. Функцией «наказать Никиту». Справился посредственно.
Ксения включила на колонке громкую, агрессивную электронную музыку. Ритмичные, монотонные удары заполнили пространство, вытесняя саму возможность мысли. И тогда воспоминания нахлынули сами. Не мысли, а именно вспышки. Кадры, вырванные из контекста, как в дурном, порнографичном клипе:
· Вспышка: Запрокинутое лицо незнакомца над ней в полутьме чужой комнаты. Не удовольствие, а просто тяжесть. Давление.
· Вспышка: Собственные пальцы, впившиеся в чужую спину не от страсти, а чтобы оставить царапины. Чтобы хоть как-то отметить факт своего присутствия.
· Вспышка: Стекло автомобиля, запотевшее от дыхания. Ощущение тесноты, нехватки воздуха. Собственный смех, фальшивый и громкий.
· Вспышка: Грубые руки тренера в душевой. Запах хлорки и пота. Не возбуждение, а острая, щемящая скука. Мысль: «И это всё?»
· Вспышка: Десятки других лиц, тел, потолков, стен. Ни одного — с любовью. Ни одного — с нежностью. Один сплошной, монотонный акт потребления. Её потребляли. Она потребляла их внимание. Всё.
Она остановилась посреди комнаты, дыша часто. Музыка гремела, но внутри была всё та же, знакомая тишина. Пустота, которую не могли заполнить ни чужие руки, ни чужие тела… Её руки медленно поднялись и упёрлись ладонями в её собственные плечи, словно пытаясь обнять себя, удержать, собрать воедино рассыпающиеся осколки ощущений. Пальцы впились в кожу, оставляя красные полосы. Боль была слабым, далёким сигналом, словно доносившимся сквозь толстую стеклянную стену.
Одна рука сползла вниз, скользнула под пояс спортивных штанов, которые она надела после утреннего душа. Движения были не страстными, а исследовательскими, методичными, как у хирурга, проверяющего рефлексы у пациента под наркозом. Пальцы нашли клитор, нажали — слишком резко, почти грубо. Она ждала ответа тела. Ждала хоть какой-то искры, хоть малейшей волны тепла, мурашек, чего угодно. Было только ощущение давления. Механическое. Чужое.
Она зажмурилась, пытаясь вызвать в воображении образы. Любые образы. Лицо Никиты, искажённое болью в лифте. Чужие спины в полумраке клубных туалетов. Жёсткие пальцы тренера, впившиеся в её бедро. Она перебирала эти картинки, как погнутые монеты, пытаясь найти ту, что высечет хоть искру. Но ничего. Только ментальный мусор, не вызывающий ничего, кроме лёгкого презрения.
Её дыхание участилось, но не от возбуждения, а от фрустрации. Это было похоже на попытку завести машину с севшим аккумулятором — один лишь тревожный, бесполезный скрежет. Она сменила тактику: движения пальцев стали быстрее, настойчивее, почти яростными. Это было не самоудовлетворение, а акт насилия над собственным телом, попытка выбить из него чувство силой.
Вторая рука грубо сжала грудь, пальцы сдавили сосок до побеления кожи, до тупой, далёкой боли. Она издала короткий, обрывочный звук — не стон наслаждения, а хриплый выдох ярости и отчаяния.
И вдруг всё остановилось. Руки замерли. Она открыла глаза и уставилась в потолок. Ничего. Абсолютно ничего, кроме слабого онемения и стыда, который тоже казался плоским и двухмерным, как чужая эмоция из плохой книги.
Ксюша резко выдернула руку из штанов, как будто прикоснулась к чему-то грязному. Пальцы были влажными, но для неё это была не влага возбуждения, а просто физиологическая жидкость, результат механической стимуляции, не более осмысленной, чем слюноотделение. Она посмотрела на свои дрожащие пальцы с холодным, почти научным интересом. Вот он, конечный продукт. Вот всё, на что оно способно.
Девушка резко выключила музыку. В наступившей тишине её собственное дыхание показалось ей слишком громким, пошлым и жалким. Она прошла в ванную. Включила свет. Подошла к зеркалу и долго смотрела на своё отражение. Красивое лицо. Глаза, в которых не было ничего, кроме ровного, холодного любопытства к самой себе. Что там внутри? — подумала она. Почему там всегда тихо?
Затем провела пальцем по стеклу, по контуру своего отражения. Никто не знал, что творилось у неё в голове. Даже она сама. Там не было мыслей. Там был только фундаментальный, животный страх этой тишины и непреодолимое желание нарушать чужие границы, чтобы хоть ненадолго заглушить рёв собственной пустоты.