Она повернулась к ванне. Посмотрела на неё. Не как на место для очищения. А как на потенциальную сцену для следующего акта своей пьесы.
***
Спорт не помог. Холодный душ не помог. Даже тупое, ядовитое зелье мобильных игр не смогло убить время. Каждая секунда была наполнена её видеоманифестом. «Ты теперь часть меня. Как почка. Или опухоль».
Телефон снова ожил. Он вздрогнул, как от удара током.
Ксюша: Никит, пожалуйста. Вернись. Твоя мама звонила. Говорит, через пару дней приезжает. Ты что, ей всё расскажешь? Как мы живём? Просто вернись. Давай поговорим. Мне... мне страшно.
Ксюша: Прости меня. Я знаю, что была неправа. Я... я не могу так одна.
Текст был напичкан опечатками, будто она плакала. Идеальная подделка. Он швырнул телефон на матрас. Игра продолжилась. Новый акт.
Минуты две было тихо. Потом...
Ксюша: [Фото]
Он не хотел смотреть. Не хотел. Но его пальцы сами открыли сообщение.
Резкое, крупное фото. Её рука. Лезвие острого кухонного ножа у запястья. И на белой коже — одна аккуратная, неглубокая красная черта. Из неё сочились яркие, бусинные капли крови.
Ксюша: Видишь? Я могу.
Его сердце пропустило удар. Фотошоп. Монтаж. Театр. — лихорадочно твердил он себе. Но его уже начало трясти.
Сообщения посыпались чаще, срываясь в истерику:
Ксюша: Ненавижу себя! Ненавижу!
Ксюша: Ты меня в это превратил!
Ксюша: Вернись, я всё изрежу! Клянусь!
Ксюша :Я не шучу, я сделаю это!
Он молчал. Стиснув зубы до хруста. Он не поведётся. Не может. Это капитуляция.
Затишье. Давящее. Пять минут. Десять.
Новое сообщение. Фото. Он открыл его — и весь мир ушёл из-под ног.
Тот же ракурс. Но теперь на руке было три новых пореза. Глубоких. Неаккуратных, рваных. Крови было много. Она стекала по руке, капала на что-то белое — может, на пол, может, на простыню. Это не было похоже на постановку.
Ксюша: 20 минут. Если тебя не будет — я перережу всё. Или выброшусь в окно. Это будет на тебе. Ты предупреждён.
Ксюша: Если вызовешь скорую или ментов — я услышу звонок в дверь и сделаю это немедленно. Только ты. Твои руки. Твоя вина.
Он сидел, парализованный, и смотрел на фото. Его тошнило. Он знал, что это может быть ловушка. Но эта кровь... эти рваные края ран... Он видел её руку в душе, знал каждую родинку. Это было не фейком.
Он не пошёл сразу. Он сидел и смотрел на таймер на телефоне. 20 минут тикали, как приговор. 19... 18... Он пытался дозвониться до её подруги Лены — тариф недоступен. Полная изоляция.
30 минут молчания. На 31-й минуте он сорвался с места.
Бежал по улице, не чувствуя ног. В голове стучало только одно: «Только ты. Твои руки. Твоя вина».
Он влетел в подъезд, вставил ключ в скважину. Руки тряслись так, что он не мог попасть.
Дверь открылась.
Запах ударил в нос первым. Медный, тяжёлый, сладковатый. Запах крови. И потом он увидел её. Она лежала на полу в гостиной, в луже. Лужа была тёмной, почти чёрной, и растекалась от её руки по светлому ламинату. Лицо — белое, как мел. Глаза закрыты. На запястье — страшный, рваный рот, из которого уже почти ничего не сочилось. Рядом валялся окровавленный нож.