В подъезде застучали двери. Послышались встревоженные голоса, кто-то высунулся в окно. В их собственной распахнутой двери возникла соседка сверху, баба Катя, в бигудях и растрёпанном халате.
— Никита?! Что случилось? Ой, мамочки... — она вскрикнула, увидев его и пятно на полу, зажала рукой рот.
Потом появились они. В синей форме, с сумками, большими, чёткими, профессиональными. Они без лишних слов отстранили его, встали на колени вокруг Ксюши. Их движения были быстрыми, синхронными, лишёнными суеты.
Никита отошёл к стене, прислонился к ней, чувствуя, как дрожь отдаёт в холодную штукатурку. Он смотрел, как они накладывают настоящий жгут, вводят ей в вену что-то из шприца, говорят короткими, непонятными фразами. Кто-то перекрыл воду в раковине, и внезапно наступившая тишина показалась оглушительной.
Он был всего лишь зрителем. Центром этого внезапно нахлынувшего хаоса, но совершенно бесполезным его винтиком.
Кто-то из медиков обернулся к нему:
— Ты кто? Парень?
Никита, не отрывая глаз от бледного лица Ксюши, кивнул.
— Нет. Брат.
Её переложили на носилки, накрыли серебристым одеялом. Когда её проносили мимо, он увидел, что её глаза приоткрылись. Всего на щелочку. И в этой щелочке, мутной и невидящей, не было ни страха, ни боли. Была пустота. Абсолютная, космическая пустота. И в этой пустоте ему снова почудился смех Серёжи. Далёкий, как из другого измерения.
За медиками хлынули другие люди. Соседи. Они стояли в дверях, в коридоре, шептались, смотрели на него с любопытством и ужасом. Кто-то пытался задать вопрос. Он не слышал. Он смотрел на оставшуюся на полу лужу. На тёмный, уже буреющий след.
Наконец, все ушли. Последний любопытный сосед, пожав плечами, удалился. Дверь захлопнулась.
Тишина.
Глубокая, полная, звенящая. Его крепость была захвачена. Не её духами, не её музыкой. Чем-то гораздо более страшным и реальным.
Никита остался один.
Он стоял посреди кухни, не зная, что делать. Руки были липкими, одежда тяжелела от запёкшейся крови. Он медленно подошёл к раковине, снова открыл кран. Вода хлынула, с силой ударив по эмали, смывая розовые разводы с тарелки, унося их в сток. Он подставил под струю руки. Вода была ледяной, почти обжигающей. Она смывала кровь, но не чувство. Оно оставалось под кожей — тёплое, медное, неподвластное воде.
Он поднял глаза к окну. За стеклом, в сером предвечернем небе, затянутом тяжёлыми облаками, висела тихая, набухшая влагой угроза. Первые редкие капли дождя ударили по стеклу, оставляя жирные следы. Скорость их нарастала, и вот уже сплошная пелена воды застилала вид на двор, на припаркованные машины, на мир, который продолжался, ничего не зная и не желая знать о том, что произошло здесь, внутри.
Вода снаружи. Вода внутри. Вода, что унесла Серёжин смех. Вода, что не смогла смыть эту кровь. Он стоял и смотрел, как дождь заливает улицы, смывая пыль и следы, в то время как он сам был насквозь пропитан тем, что не смывалось никогда. Его мир, такой прочный и предсказуемый, дал трещину, и теперь сквозь неё сочилась тьма, холодная и бездонная, как тот самый пруд из детства.
Глава 12 – Неизвестный солдат
Белый потолок. Белые стены. Белые шторы, отфильтровывающие дневной свет до безжизненного, плоского сияния. Воздух пахнет хлоркой, сладковатым антисептиком и подноготной — страхом, болью и тоской, которую не могла убить никакая дезинфекция.
Никита сидел на жёстком пластиковом стуле у окна в полуприватной палате, уставившись в одну точку на идеально вымытом полу. Его руки были чистыми, но под ногтями всё ещё чудилась бурая плёнка, которую не смыла никакая больничная санобработка. В ушах стоял навязчивый, ритмичный звук — не то капельницы, не то сердечного монитора Ксюши, слившийся с тиканьем часов в коридоре в один тревожный саундтрек ожидания.
Он поднял глаза на кровать.
Она лежала неподвижно, и в этом белоснежном пространстве казалась не живым человеком, а изваянием из воска — хрупким и бездушным. Лицо её было блёклым, почти прозрачным, кожа натянута над скулами так, что проступали кости. Глубокие, синевато-лиловые тени легли под закрытыми глазами, словно кто-то небрежно ткнул туда влажную акварель. Прозрачная трубка капельницы была введена в вену на её правой руке, той, что не была изуродована — по ней медленно, капля за каплей, в её тело поступала жизнь, холодная и безразличная. Её дыхание было поверхностным, почти незаметным.
Дверь открылась без стука. Вошёл врач — немолодой, усталый мужчина в белом халате, с табличкой «И.В. Короленко, врач-реаниматолог» на груди. Он молча просмотрел историю болезни на планшете, потом поднял глаза на Никиту.
— Ну, стабилизировали, — голос у него был глухой, лишённый всяких эмоций, отработанный до автоматизма. — Потеря крови была значительной, но не критической. Сознание пока спутанное, под седативными. Вы кто ей приходитесь?
— Брат, — ответил Никита, и его собственный голос показался ему чужим, прокрученным через мясорубку.
Врач кивнул, делая пометку.
— Так, брат... — он отложил планшет и сложил руки на груди. — Есть ещё один момент. При поступлении сделали стандартные анализы. Она беременна. Срок небольшой, шесть-семь недель.
Воздух в палате вдруг стал густым, как сироп. Никита почувствовал, как пол уходит из-под ног, хотя он сидел неподвижно. Он уставился на врача, пытаясь осмыслить сказанное. Беременна. В его голове беспорядочно пронеслись обрывки: её ночь вне дома, её намёки, её циничные рассказы... и его собственная, тёмная, запретная надежда, которую он сам в себе не признавал.
— Отец ребёнка известен? — спросил врач, глядя на него поверх очков. — Это важно для анамнеза. Возможные генетические риски, резус-фактор...
Никита молча покачал головой. Он не знал. Он ничего не знал наверняка. Всё, что у него было — это догадки, подозрения и её ядовитые игры.
— Родители в курсе происходящего? — продолжал врач. — Их нужно поставить в известность. И решать вопрос о дальнейшем лечении. Ей потребуется не только интенсивная терапия, но и серьёзная психиатрическая помощь. После таких... инцидентов... — он выразительно посмотрел на перевязанное запястье Ксюши, — обязательна госпитализация в психоневрологический диспансер для курсового лечения. Минимум три-четыре недели острого наблюдения в стационаре. Потом, если будет положительная динамика, возможен перевод на амбулаторное лечение, но под строгим контролем.
Три-четыре недели. Месяц. Целая вечность в этих стерильных, пахнущих смертью стенах. Никита представил её здесь — одну, под замком, среди чужих людей с пустыми глазами. Его сжало холодной тоской.
В этот момент на кровати послышался слабый стон. Они оба обернулись.
Ксюша медленно открыла глаза. Они были мутными, невидящими, наполненными туманом лекарств и боли. Она беспомощно повела ими по комнате, остановив взгляд на Никите. В её глазах не было ни узнавания, ни страха — лишь животная, беспричинная тоска. — Поговорит психиатр, — сказал он коротко. — Вы пока можете остаться. Но не тревожьте её.
Он вышел, оставив Никиту наедине с тиканьем аппаратуры и её прерывистым дыханием.