Глава 13 – Ритуал без веры
Тишина в квартире Вершининых стала другого качества. Раньше она была звенящей, наэлектризованной, готовой взорваться скандалом или ядовитым замечанием. Теперь это была тишина санатория или больничной палаты — приглушённая, пропитанная запахами лекарств и тушеных овощей, скрипом половиц под неторопливыми шагами.
Мать Никиты, Лидия Сергеевна Вершинина, встретила их дома в слезах, с упрёками, с вопросами. Но, увидев восковое, отстранённое лицо племянницы, перешла на шёпот и суетливые хлопоты по хозяйству, поняв свою бесполезность в этой войне. Её присутствие длилось ровно три дня. На четвертый, сославшись на «срочные дела» и «неотложные переговоры» по работе, она снова собрала чемодан.
— Я нервы свои не могу успокоить! — оправдывалась она, избегая взгляда сына. — Вы меня в могилу сведёте! Мне же тоже тяжело! — И она сбежала, оставив за собой шлейф невысказанных претензий и чувства вины, которое Никита ощущал физически, как ком в горле. Её постоянное отсутствие, эта легкость, с которой она снова исчезла, вызывали в нем не злость, а горькое недоумение. Разве так поступают? Разве бросают своих?
И они остались одни. Снова.
Теперь их сосуществование напоминало странный, лишённый всякого смысла ритуал. Никита стал тюремщиком, сиделкой и надзирателем в одном лице. Его дни выстроились в чёткий, ненавистный ему маршрут:
Утро. Подъём. Беззвучное приготовление завтрака на двоих. Овсянка на воде, без соли и сахара — так было предписано. Он ставил тарелку перед ней на кухонный стол, произнося одно-единственное слово: «Ешь». Сам отходил к раковине, поворачивался спиной и делал вид, что моет посуду, чтобы не видеть, как она медленно, без аппетита ковыряется в еде.
День. Раскладывание таблеток по ячейкам специального органайзера. Жёлтая — утром, синяя — в обед, белая — на ночь. Он следил за приёмом с холодной, дотошной педантичностью. Иногда ему казалось, что он слышит, как они падают в пустоту внутри неё, отдаваясь глухим, одиноким эхом.
Вечер. Он сопровождал её на амбулаторные сеансы к психотерапевту. Сидел в белом, бездушном коридоре, уставившись в стену, пока за дверью происходила невидимая работа по починке её разбитой психики. Он не спрашивал, о чём они говорят. Ему было всё равно.
Он делал всё это с механической точностью, но с каждым днём внутри него копилось глухое, ядовитое раздражение. Его ненависть к ней, временно придавленная шоком, возвращалась, трансформируясь в презрительное, ледяное безразличие. Он ненавидел её за эту слабость, за эти таблетки, за это молчаливое требование заботы. Он ненавидел себя за то, что вынужден её оказывать. Он мысленно называл её «инвалидом», «психичкой», всячески отстраняясь и обесчеловечивая её в своих мыслях, чтобы не сойти с ума самому. А она... она сначала принимала эту заботу как данность. Потом стала замечать его взгляд — пустой, устремлённый куда-то сквозь неё. Она ловила его отведённые глаза, слышала его скупые, ничего не значащие реплики. И это её бесило. Её ярость была уже не взрывной, а тлеющей, подспудной. Ей было нужно его внимание — любое, даже ненависть была бы лучше этого тотального, унизительного ничто.