Перелом случился вечером, спустя почти месяц такого сосуществования. Он принёс ей таблетки и стакан воды. Она взяла их, но не стала проглатывать, а зажала в кулаке.
— Хочешь, выплюнь, — равнодушно бросил он, уже поворачиваясь, чтобы уйти. — Мне всё равно.
— Сиди смотри, — тихо сказала она.
Он обернулся, удивлённый. Она не смотрела на него, уставившись в стену.
— Что? —Сиди. Смотри, как я их принимаю. Раз уж ты мой надсмотрщик. Исполняй обязанности добросовестно.
Он тяжело вздохнул, но остался стоять в дверях, скрестив руки на груди. Она с демонстративной медлительностью приняла каждую таблетку, запивая их одним и тем же глотком воды.
— Доволен? — в её голосе прозвучал знакомый, ядовитый отзвук.
— Можно я пойду?
—Нет. Подожди. — Она отставила стакан. — Надоело? —Что? —Всё это. Я. Мои таблетки. Мои походы к врачу. Моё присутствие.
Он промолчал, что было красноречивее любых слов.
— Я знаю, что надоело, — она наконец посмотрела на него. Её глаза были по-прежнему тёмными, но в них появилась старая, знакомая искорка. — Ты ненавидишь каждую секунду, проведённую здесь. Со мной.
— Не придумывай.
— Я не придумываю. Я вижу. Ты смотришь на меня как на вещь. Сломанную вещь, которую тебе вменили в обязанность чинить.
Он не стал отрицать.
— А чего ты хотела? — его голос прозвучал устало. — Цветов и аплодисментов? Ты чуть не умерла у меня на кухне. Извини, что не танцую от радости.
Она усмехнулась — коротко, сухо.
— Я не хотела умирать.
— Ну конечно. Просто так, для красоты, решила вены порезать.
— Именно что для красоты, — она не сводила с него глаз. — Не для смерти. Для... убедительности, она снова посмотрела на него, и в её взгляде была не привычная насмешка, а странная, почти детская уязвимость, смешанная с упрямством. — Чтобы меня услышали. Чтобы наконец-то поняли, что мои слова... что за ними что-то стоит. Что это не просто слова.
Он смотрел на неё, и внутри всё сжималось от противоречий. Её тон, её сгорбленные плечи — всё говорило о том, что она пытается сказать что-то важное, признаться в чем-то. Но суть этих слов была чудовищной.
— Все всегда думают, что я просто болтаю, — голос её дрогнул. — Что я играю. Что мне нельзя верить. А я... я просто хотела доказать. Себе. И... тебе. Что я не шучу. Что я готова поставить на кон всё. Даже это. — Она кивнула на свои запястья. — Чтобы меня наконец-то восприняли всерьёз. Чтобы не считали пустословкой.
Он молчал, переваривая это. Часть его жаждала поверить в это искреннее, надломленное существо перед ним. Но другая, более крупная и опаленная часть, помнила каждую её улыбку, каждую колкость, каждый спектакль.
— И что? — наконец выдавил он. — Доказала? Я теперь должен тебе аплодировать? Считать тебя героиней?
— Нет! — она резко выдохнула, и в её глазах блеснули слезы — настоящие или очередная мастерская подделка, он не мог понять. — Я просто... хочу, чтобы ты понял. Мне жаль, что так вышло. Что тебя в это втянули.
— Ты... психопатка, — выдохнул он, не в силах подобрать другого слова.
На её губах дрогнула улыбка.
— Возможно. Но теперь ты знаешь, что мои слова чего-то стоят. Даже если это стоят моей крови.
Он вышел из комнаты, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Его холодное безразличие было его защитой. А она своим признанием выбила эту опору. Теперь он остался один на один с осознанием того, что имеет дело не с истеричкой, а с фанатиком, готовым на всё ради своей правды. И его роль сиделки внезапно приобрела новый, жуткий смысл. Он был не надсмотрщиком. Он был смотрителем в зверинце, где в самой дальней клетке содержали самое опасное животное. И оно только что напомнило ему, кто здесь на самом деле хозяин положения.
Глава 14 – Искусственный рай
Дни потянулись, сливаясь в одно монотонное, серое полотно. После того странного, полусердечного разговора в комнате Ксюши в квартире воцарилось хрупкое, искусственное перемирие. Оно витало в воздухе, как запах готовящейся еды — вроде бы есть, но не наешься.
Ксюша, казалось, сделала сознательное усилие, чтобы вписаться в рамки этой новой, вынужденной реальности. Её действия стали напоминать неуклюжую, но настойчивую попытку искупить вину и доказать что-то — может ему, а может самой себе.
Она начала с малого. Однажды утром Никита, выйдя на кухню, обнаружил, что кофе уже сварено. Не в турке, как она любила, с дорогими сортами, а в старой, простой капельной кофеварке, что пылилась на антресолях. Рядом стояла его любимая кружка — не чистая, а помытая, со следами воды. Это был жест. Неловкий, но заметный.
Он молча налил себе кофе, не поблагодарив. Выпил стоя, глядя в окно. Она наблюдала за ним из-за притворённой двери своей комнаты, и он чувствовал её взгляд на своей спине. Он не обернулся.
На следующий день она попыталась снова. —Никит, — её голос прозвучал непривычно тихо, почти робко. Он, разбирая продукты из сумки, не отреагировал. — Я... сходила в магазин. Купила то, что ты обычно берёшь.
Он посмотрел на пакет на столе. Внутри действительно было всё, что он покупал сам: его сорт хлеба, его йогурты, его колбаса. Никаких её изысков. Она пыталась угодить. Стать удобной. Предсказуемой.
— Спасибо, — буркнул он, не глядя на неё, и продолжил раскладывать продукты по полкам.
Он видел, как она сжала губы от досады, но промолчала. Её попытки разбивались о стену его безразличия, как стеклянные шарики о бетон. Он больше не верил ни в какое её перерождение. Он видел в этом лишь новую тактику, более тонкую и потому ещё более опасную.
Потом пошли предложения. —Может, посмотрим какой-нибудь фильм? — спросила она как-то вечером, появившись в дверях гостиной. — Твой выбор. Я не буду критиковать.
Он, не отрываясь от экрана ноутбука, где он бесцельно листал новости, покачал головой. —Не хочу. —Хочешь, я приготовлю ужин? По твоему рецепту. —Не надо. —Может, сходим куда-нибудь? Просто пройдёмся? — в её голосе прозвучала настоящая, неподдельная тоска по внешнему миру, по воздуху, по чему-то, что не было этими стенами.