Он молча забрал у неё утюг. Она не сопротивлялась. Её плечи снова выразили то самое поражение.
Атмосфера в квартире была похожа на больничную палату, где оба пациента — ходячие, но смертельно больные — пытаются изобразить подобие нормальной жизни, зная, что завтра их ждёт очередная операция. Было тихо, чисто и невыносимо тоскливо.
И именно в этой давящей тишине, среди этих неуклюжих попыток примирения, тема беременности, до сих пор витавшая где-то на заднем плане, стала проявляться всё чётче. Пришло время для первого планового осмотра.
Кабинет гинеколога оказался до абсурда стерильным и безликим. Белые стены, плакаты со схематичными изображениями стадий развития плода, резкий запах антисептика. Ксюша сидела на краю жесткой кушетки, застеленной хрустящей одноразовой пеленкой, и чувствовала себя не пациенткой, а образцом, выставленным на всеобщее обозрение.
Врач, женщина лет пятидесяти с усталым, но внимательным лицом, просматривала её свежие анализы и результаты УЗИ. —Ну, Смирнова, с медицинской точки зрения всё стабильно, — произнесла она, откладывая бумаги. — Срок по УЗИ — десять-одиннадцать недель. Развитие соответствует. Сердцебиение хорошее. Учитывая вашу историю... — врач взглянула на её запястье, — ...назначим поддерживающую терапию, витамины. Но вам нужно окончательно решить вопрос и встать на учёт.
Одиннадцать недель. Срок, который казался ей вечностью. Целая жизнь, прожитая в аду больниц, терапий и давящей тишины квартиры. Слова «сердцебиение», «развивается» резали слух. Они делали «это» слишком реальным, слишком... живым. А она чувствовала себя всего лишь инкубатором, биологическим контейнером, функция которого дала сбой.
— У вас есть вопросы? — врач посмотрела на нее поверх очков.
—Нет, — автоматически ответила Ксюша.
—Муж, партнёр в курсе? Поддержка в такой ситуации очень важна.
Губы Ксюши дрогнули в подобии улыбки. —Нет. То есть, он... не совсем партнёр. И не в курсе.
—Понятно, — взгляд врача стал чуть более отстранённым, профессионально-сочувствующим. — Решайте этот вопрос. Не затягивайте. Следующий приём через две недели. И... берегите нервы. Для вас сейчас это важнее всего.
«Берегите нервы». Лёгкое дело. Выйдя из поликлиники, Ксюша почувствовала не облегчение, а глухую, давящую досаду. На себя, на ситуацию, на весь мир. Её тело стало полем битвы, на котором шла война, о которой оно само даже не подозревало. И это чувство потери контроля, этой биологической предопределённости, злило её больше всего.
Она вернулась домой спустя несколько часов, бледнее, чем уходила. В её движениях была усталая подавленность, а в глазах — та самая тень досады и обиды на несправедливость всего сущего. Она бросила сумку с брошюрами и рецептами на стул в прихожей и прошла на кухню, где Никита пил чай.
Молчание повисло тяжёлым, неудобным грузом. Она ждала, что он спросит. Хоть что-то. Как там? Что сказали? Он не спрашивал. В конце концов, это она его нарушила.
— Всё в порядке, — выдохнула она, наливая себе воды. Рука её слегка дрожала. — Срок... почти одиннадцать недель. Всё растёт, сердце бьётся, — она произнесла это со странной, горькой интонацией. — Назначили витамины. Говорят, нужно... окончательно решаться.
Он поднял на неё взгляд над краем кружки, но промолчал. Его молчание разозлило её сильнее любого упрёка.
— Ты вообще понимаешь, что там внутри кто-то уже почти сформирован? — голос её дрогнул, в нём прорвалась накопленная горечь. — Кто-то, кто навсегда изменит всё. И я даже не знаю... — она заломила руки, отвернулась к окну, — ...я даже не знаю, от кого этот сгусток плоти и крови. Этот... оно.
Она намеренно употребляла безличные, почти уничижительные слова, пытаясь спровоцировать его, вызвать хоть какую-то реакцию. Хоть гнев. Хоть отвращение. Любое подтверждение, что это его хоть сколько-то волнует.
Никита медленно поставил кружку. В его глазах не было ни гнева, ни волнения. Лишь та же усталая, ледяная ирония, что заполняла его всего последние недели.
— Может, от тебя? — бросила она через плечо, ехидно улыбаясь, но в улыбке этой была трещина. Вызов, от которого самой же было больно.
Он не вздрогнул, не смутился. Он тихо фыркнул, и в уголке его рта дрогнуло подобие улыбки — беззубой, безрадостной. —Сомневаюсь. У нас, если ты не забыла, был всего один не совсем обычный... контакт. В душе. И то, вряд ли столь продуктивный. — Он произнёс это спокойно, почти научно, как если бы обсуждал погоду. — Твоё... «оно», скорее всего, плод того самого вечера, когда ты ушла искать свой «адреналин». Или одного из последующих.
Её ехидная улыбка сползла с лица. Его спокойствие было страшнее любой ярости. Оно обесценивало всё — её боль, её страх, её попытки манипуляции.
— Ну да, — она прошипела, чувствуя, как глаза наполняются предательскими слезами злости. — Вероятно, так оно и есть. Какой ужасный поворот, да? — Она повернулась к нему, и голос её зазвучал резко, с надрывом. — Так что я собираюсь избавиться от этого... этого изъяна внутри меня. Я уже всё решила.
Она произнесла это с вызовом, глядя ему прямо в глаза, всем своим видом ожидая взрыва. Ожидая, что он вскочит, начнёт кричать, запрещать, умолять — что-то. Докажет, что он не до конца деревянный, что в нём ещё теплится хоть капля той страсти, того безумия, что свело их вместе.
Никита отпил последний глоток чая. Поставил кружку в раковину. Посмотрел на неё своим пустым, уставшим взглядом.
— Твоё тело, — произнёс он ровно, без единой ноты в голосе. — Тебе и решать, что с ним делать.
В комнате повисла абсолютная, оглушительная тишина. Ксюша замерла, будто её окатили ледяной водой. Все её расчеты, все её планы рухнули в одно мгновение. Он не играл с ней. Он не боролся. Он... отпустил. Её величайшая ставка, её последний козырь — и он прошёл мимо него, даже не заметив.
Она стояла, не в силах пошевелиться, ощущая, как внутри всё замирает и пустеет ещё больше, чем было. Его слова были не проявлением слабости. Они были приговором. Констатацией полного и окончательного безразличия.
Никита прошёл мимо неё, направляясь к своей комнате. На пороге он остановился, не оборачиваясь.
— Решай сама. Только предупреди, когда запланируешь. Чтобы я... чтобы мы были готовы. — Он сделал паузу, и в тишине послышалось, как на кухне снова капает вода из неплотно закрытого крана. Этот звук, такой знакомый и раздражающий, вдруг показался ему до жути знакомым. В мозгу мелькнул обрывок — тёмная вода, всплеск, чей-то испуганный взгляд. Он резко тряхнул головой, отгоняя наваждение. — Чтобы знать, на какие числа брать выходной — закончил он уже совсем глухо и закрыл за собой дверь.