Глава 3 – Влажный пар
Третий день их сосуществования начался с проливного дождя. Стекла окон в квартире плакали мутными слезами, за которыми мир расплывался в серое, безразличное месиво. Такая погода всегда наводила на Никиту унылую задумчивость. Он сидел на кухне, пил остывший чай и смотрел, как капли стекают по стеклу, сливаясь в ручейки. Эта квартира, эта погода — всё было частью его ДНК, его тихой, предсказуемой вселенной.
Вселенная по имени Ксюша проспала до полудня. Она вышла на кухню в длинной, до пола, тёмно-бордовой пижаме, из-под которой виднелись её худые, изящные щиколотки. Волосы были растрёпаны, лицо — опухшее от сна, но даже это выглядело на ней умышленно-эстетично.
— Кофейный апокалипсис, — хрипло провозгласила она, изучая содержимое чашек в раковине с видом криминалиста. — Ты вообще моешь за собой, братец?
— Помою, — буркнул он, не отрываясь от окна.
— Ладно, пронесёт, — она махнула рукой и принялась колдовать у турки, насыпая в неё дорого пахнущий молотый кофе. Её движения были точными, выверенными. — Ненавижу дождь. В Питере от него с ума сойти можно. Вечная осень, вечная хандра.
— А ты оттуда? — удивился Никита. Он мало что знал о её жизни.
— Учусь. Ну, училась, — она сделала многозначительную паузу. — Пока не забанили.
— За что?
— О... — она обернулась, облокотившись о столешницу. На её лице играла лёгкая, почти весёлая улыбка, но глаза оставались серьёзными. — Много за что. За прогулы. За дерзость преподам. За то, что привела на пару не того парня. А потом ещё и устроила сцену ревности прямо в коридоре. Он был... мм... не одинок. История была рассказана с таким лёгким, почти бравурным цинизмом, что у Никиты сжалось внутри. Не от осуждения, а от непонимания. Его мир был чёрно-белым: хорошо учиться — плохо учиться. Её мир явно состоял из других красок.
— А тебе не... ну... не страшно? — выдавил он. —Чего бояться? — она искренне удивилась. — Скандалы — это скучно. А вот быть как все... это смертельно. Лучше уж греметь, чем тихо ржаветь, как этот твой чайник.
Она указала на его старую эмалированную кружку. Он почувствовал укол.
— Я не ржавею. Мне нравится спокойствие.
— Спокойствие — это для овощей, Никит. Для тех, кто уже мёртв, но ещё ходит. Я, например, в пятнадцать сбежала с двумя парнями из музыкальной школы в Крым. На попутках. Родители вызвали полицию. Вот это был треш. — Она засмеялась, наливая себе кофе. Этот смех был резким, как щебень. — А что ты в пятнадцать делал? В куклы играл? Он покраснел. Его пятнадцать — это были библиотека, первые робкие попытки программирования и одна несмелая прогулка с девочкой из параллельного класса, закончившаяся неловким рукопожатием.
— Ну, ясно, — она поняла всё по его молчанию. — Ладно, не переживай. Ещё наскачешься. Она взяла свою кружку и ушла в гостиную, включив тот самый грустный инди-поп. Он остался один со своим остывшим чаем и внезапным, острым ощущением собственной неполноценности. Она прожила в свои двадцать один год больше, чем он, вероятно, проживёт за всю жизнь.
День тянулся, ленивый и томный. Дождь не утихал. Они изредка пересекались в коридоре, два корабля в тумане, обмениваясь ничего не значащими фразами.
— Передай соль. —Хлеб где? —Ты не видел мой телефон?
Но под этой бытовой шелухой копилось что-то другое. Он ловил на себе её взгляд — не насмешливый, а изучающий, заинтересованный. Как будто он был сложным пазлом, который ей вдруг захотелось собрать.