— А помнишь, у бабушки в деревне те гуси, что за нами гонялись? — вдруг спросила Ксюша, смотря в окно на темнеющее небо. Никита фыркнул. —Как же. Тот, белый с серым пятном на клюве, был главным террористом. Я на забор от него залезал. —А я ему хлебушка под ноги кидала, чтобы отвлечь, — она улыбнулась. — Только он его игнорировал и нёсся прямо на тебя. У него, кажется, на тебя зуб был. —Не только у него, — пробурчал он, но беззлобно.
Разговор оживился. Они говорили о глупых вещах. О том, как в детстве пытались собрать радиоприёмник из хлама и чуть не спалили гараж. О противной манной каше в школьной столовой. О том, как Ксюша впервые краской для волос пользовалась и получился зелёный цвет.
Он смотрел на неё и видел другого человека. Не ту, что резала вены на его кухне. А просто девчонку, сестру, с которой можно потрепаться о ерунде.
— Мне так надоели эти стены, — вздохнула она с неподдельной тоской, прерывая момент. — Хочешь, пройдёмся? Просто по району. В последний раз.
Он согласился.
На улице они шли рядом, но не вместе. Небо хмурилось, но дождя всё не было.
Они дошли до детской площадки. Качели были пусты. —Давай покачаемся? — неожиданно предложила она. —Ты серьёзно? Мы же не поместимся. —Ты сядешь, а я сбоку пристроюсь. Как раньше. Ксюша уселась на одно сиденье, поджав под себя ноги, и он, поколебавшись, сел на соседнее. Скрипящие качели выдержали. Они молча раскачивались, и в этой тишине было что-то мирное, почти нормальное.
— Слушай, а ведь могло бы всё быть по-другому, да? — прошептала она, глядя на темнеющие тучи. — Не будь я такой... проблемной девочкой. Мы бы, наверное, даже могли понравиться друг другу. В другой жизни.
Он фыркнул, но без злобы. —В другой жизни мы бы, наверное, даже поженились. Ненадолго. — Он сделал паузу, глядя на забор, разрисованный граффити. — А потом я бы тебя убил. Слишком уж ты невыносима, когда чего-то хочешь.
Она засмеялась — звонко, по-настоящему, и в этом смехе была капля той девочки, которой она могла бы быть. —Справедливо. Я бы, наверное, и сама от себя сбежала. Но внутри всё у неё похолодело. Он сам произнёс это слово. Это был знак. Она ехидно улыбнулась, пряча лицо в его куртку, чтобы не выдать торжества. И в этот момент прорвало. Первые тяжёлые капли упали на асфальт, оставляя тёмные пятна. Затем небо разверзлось, и дождь хлющнул сплошной стеной.
— Бежим! — крикнула Ксюша, уже вскакивая с качелей, и её голос прозвучал с наигранной, азартной весёлостью. Она потянула его за руку к ближайшему подъезду...
Шах и Мат
Никита позволил ей вести себя. Внутри него всё замерло и насторожилось. Её внезапная лёгкость, её просьба о «последней прогулке», её голова на его плече — всё это было слишком правильно, слишком похоже на спектакль. Он шёл, чувствуя, как по спине бегут мурашки, не от дождя, а от предчувствия.
Подъезд встретил их запахом сырости и кошачьей мочи. Они молча поднимались по лестнице, их шаги гулко отдавались в пустом бетонном колодце. Ксюша шла чуть впереди. Она не смотрела по сторонам, будто знала путь наизусть.
На последнем этаже она без колебаний толкнула дверь в чёрный ход. Она была не заперта. Скрипнув, она открылась, впуская их на плоскую, заваленную старым хламом крышу.
Их накрыло потоком холодного, мокрого воздуха. Дождь здесь, наверху, был яростнее, беспощаднее. Он бил по лицу, залеплял глаза. Город внизу расплылся в серой, мутной дымке.
Ксюша обернулась к нему. Вода стекала с её волос по лицу, но на её губах играла улыбка — странная, отрешённая и торжествующая одновременно.
— Ну, вот мы и здесь, — сказала она, и её голос прозвучал уже совсем иначе. В нём не осталось и следа от той уставшей, миротворческой девушки. В нём звенела сталь. — На самой верхушке нашего маленького ада. Как думаешь, отсюда далеко падать?
Она сделала несколько шагов к краю, раскинув руки, как будто собираясь обнять весь мокрый, враждебный мир. Её силуэт на фоне бушующего неба был одновременно жутким и прекрасным.
— Ксюша, — его голос прозвучал резко, но не испуганно. Требующее. — Что это за спектакль? Хватит.
Она медленно повернулась к нему. Дождь стекал с её ресниц, но взгляд был сухим и острым, как лезвие.
— Спектакль? — она рассмеялась, и этот смех резал слух. — Нет, братец. Это не спектакль. Это антракт закончился. Начинается финальный акт.
Она отступила ещё на шаг, пятки на самом краю парапета. Её глаза сияли лихорадочным блеском.
— И знаешь, что самое смешное? Ты сам написал для него идеальную реплику. Там, внизу. Про убийство. — Она улыбнулась, и в этой улыбке не было ничего человеческого. — Так что давай, приступим. У нас не так много времени. Скоро приедут зрители.
Она вытащила из кармана телефон, его экран блестел от воды.
— Я уже отправила им приглашения. И маме твоей, и в полицию. — Её палец скользнул по экрану. — Написала, что ты меня преследуешь. Что ты вне себя. Что ты угрожаешь меня изнасиловать и убить. Что я убежала от тебя на крышу и умоляю о помощи.
Она смотрела на него, наслаждаясь моментом, смакуя каждую секунду его нарастающего ужаса.
— Представляешь их лица? Особенно мамочки твоей? Она же с ума сойдёт. А полиция... они ведь любят таких, как ты. Тихих, скромных. У них на тебя глаз намётанный. Ты идеальный подозреваемый, Никит. Идеальный.
Она сделала паузу, давая ему осознать масштаб замысла.
— Так что это не спектакль. Это твоя новая реальность. Ты — насильник и убийца. А я... — она снова раскинула руки, — я твоя жертва. Прекрасная, невинная жертва, которую ты довёл до самоубийства. Моя смерть будет моим величайшим триумфом. А твоя жизнь — вечным наказанием.
Она замолчала, вдыхая влажный, электрический воздух. Её фигура на краю крыши, под проливным дождём, была воплощением абсолютного, безоговорочного безумия и власти над ситуацией.