Сначала Никита просто стоял, парализованный. Казалось, мир сузился до размеров этой крыши, до её фигуры на фоне хлещущего неба. Её слова висели в воздухе, ядовитые и нереальные. Он чувствовал, как почва уходит из-под ног.
Видение. Тёмная вода. Не в пруду. В ванне. Он маленький. Вода закручивается воронкой, смывая пену, унося её в сток с тихим, жадным бульканьем. Он смотрит, завороженный. Ему кажется, если залезть туда, вода унесёт и его. В тишину. В никуда. За спиной — испуганный, прерывистый вздох...
Он моргнул, отгоняя наваждение. Дождь хлестал по лицу, возвращая в настоящее. Не сейчас.
— Зачем? — его голос прозвучал хрипло, едва слышно сквозь шум ливня. — Ради чего? Ради того, чтобы все о тебе говорили? Даже мёртвой?
— Ради того, чтобы меня УВИДЕЛИ! — её крик был резким, как удар хлыста. — Живой я для них — проблема. Сломанная игрушка, которую надо чинить! А мёртвой... мёртвой я стану историей. Трагедией. Идеалом, которого никогда не было! Они будут меня любить! Наконец-то будут любить!
— Это не любовь! Это сплетни! Жалость! — он сделал шаг вперёд, мокрый асфальт под ногами был скользким, как лёд.
—Какая разница?! — она засмеялась, и в смехе этом звенела истерика. — Любовь, жалость, ненависть — всё это внимание! А я готова убивать за внимание! Или умирать! Я уже начинала! Ты видел!
— Ты начинала! Но ты остановилась! — он парировал, его голос сорвался на крик. — Потому что это был театр! Потому что ты не хочешь умирать! Ты хочешь, чтобы все вокруг думали, что ты умерла! Ты хочешь смотреть на это из-за кулис и упиваться их слезами! Это не смелость! Это трусость!
Её лицо исказилось от ярости. Он попал в самую точку. —Ты ничего не понимаешь! Ты всегда ничего не понимал! — она выкрикнула это с неподдельной болью. — Ты думаешь, я не боюсь? Я ужасно боюсь! Но это единственный способ выиграть! В нашей игре всегда побеждает тот, кто готов на большее! На самое страшное!
— Выиграть что? — он почти зарычал, делая ещё шаг. Расстояние между ними сокращалось. — Что ты выиграешь? Небытие? Ты проиграешь всё! Солнце по утрам! Кофе! Дождь по лицу! Музыку! Ты отдашь всё это ради... ради чего? Ради того, чтобы моя мать плакала? Чтобы меня посадили? Это же детский сад! Месть песочнице!
— НЕТ! — её голос взорвался, заглушая гром. — РАДИ СПРАВЕДЛИВОСТИ! Ты отверг меня! Ты, единственный, кто мог... а ты просто отверг и закрыл дверь! Как все остальные! И за это надо платить! Всегда надо платить!
— Я не отвергал тебя! Я пытался выжить рядом с тобой! — в его голосе прорвалась своя боль, давно задавленная. — Ты не оставляла выбора! Ты — ураган, который всё сносит на своём пути! И ты требуешь, чтобы тебя за это любили! Так не бывает!
Она задохнулась, будто он ударил её в живот. Её уверенность дала трещину. Его рёв, неотрепетированная правда била больнее любых логичных аргументов.
— Ты... — она попыталась найти слова, но её голос дрогнул. — Ты просто... никогда не любил меня. Никто никогда не любил по-настоящему. Только за что-то. За идеал. А я... я устала быть идеалом. Легче умереть гениальной мистификацией, чем жить никчёмной реальностью.
И в этот момент, когда она была максимально уязвима, когда её монолог иссяк, Никита совершил свой ход.
Он медленно выпрямился. И начал ухмыляться. Это не была злая ухмылка. Это была ухмылка человека, который прошёл через ад и нашёл в кармане единственный возможный выход.
— «Мистификация»? — его голос стал тихим, но каждое слово било, как молоток по стеклу. — Знаешь, что убивает любую мистификацию? HD-звук.
Он так же медленно, почти ритуально, достал из кармана телефон. Экран был залит водой, но он работал. Он тыкал в него несколько раз, не сводя с неё глаз.
Из динамика, заглушаемый дождём, но абсолютно разборчивый, донёсся её же голос, ясный и насмешливый: «...Ну, вот мы и здесь... На самой верхушке нашего маленького ада. Как думаешь, отсюда далеко падать?»
Запись продолжалась. Её монолог о полиции, о матери, о том, как она всё подстроила — всё это звучало жалко и мелко в записи, лишённое её гипнотического присутствия.
Ксюша застыла. Её театральная поза, её величие, её жертвенность — всё разлетелось в прах. Вся её грандиозная опера превратилась в жалкий, записанный на телефон скринплей.
— Шах и мат, Ксения, — произнёс Никита без тени злорадства. Только ледяное торжество факта. — Вся твоя партия — здесь. От первого до последнего слова. Сообщения? Отлично. Пусть приезжают. Я им включу это. И мы посмотрим, кто кого довёл до самоубийства. Ты — меня своей ложью? Или я — тебя тем, что отказался играть в твою больную игру?
Вдали, как по заказу, завыла сирена. Приближалась.
— У тебя два выхода. Спуститься вниз со мной, собрать свои вещи и исчезнуть. Или стать не мученицей, а посмешищем. Вечным доказательством того, что твоя самая гениальная партия была проиграна вчистую.
Ксюша стояла неподвижно. Дождь смывал всю её косметику, обнажая бледное, испуганное, по-детски беспомощное лицо. Это лицо той самой девочки с площадки. Той, что боялась испачкать белое платье.
Она смотрела на него. Долгим, пронзительным взглядом, в котором смешались ненависть, отчаяние, поражение и... странное, горькое уважение. Он оказался сильнее. Он переиграл её в её же игре. Он отнял у неё единственное, что у неё было — контроль над финалом.
Ксения медленно отступила на шаг к краю. Никита замер, понимая, что его победа может быть пирровой.
— Никита... — её голос был тихим, хриплым, но он слышал его сквозь вой сирены и шум ливня. Это не монолог. Это последнее, что она скажет в жизни. — ...скажи папе... что я наконец-то сыграла... свою партию... до конца.
Она не спрыгнула спиной. Она сделала шаг вперёд, навстречу ему, городу, дождю — и падала, раскинув руки, как та девочка на качелях, навстречу ветру
Тупой, оглушительный удар внизу. Резко обрывающий всё. Крики. Визг тормозов. Сирена завывала уже прямо здесь, внизу.