Никита стоял один на краю крыши, с телефоном в руке, с абсолютной, всепоглощающей тишиной внутри. Он выиграл. Он остался жив. Он доказал свою правоту. И это ощущалось как самое страшное поражение в его жизни. Он смотрел вниз, на тёмное пятно, которое уже собирала толпа, и чувствовал, как что-то внутри него навсегда окаменело.
Эпилог – Тишина после дождя.
Камера в СИЗО встретила его не криками и скрежетом замков, а оглушительной, давящей тишиной. Она была гуще, чем на крыше, и в тысячу раз тяжелее. Её нарушало только монотонное кап-кап-кап из протекающего крана в углу, отбивающее ритм его замершей жизни.
Четыре дня. Четыре дня ожидания, вопросов без ответов и этой вечной, пронзительной капели, вбивающей в мозг одну мысль: ошибка. Они не слушали. На первом же допросе он всё объяснил, хрипло, торопливо, тыча пальцем в свой конфискованный телефон. «Там запись! Всё записано! Она сама всё сказала! Проверьте!» Следователь, человек с усталым лицом и потёртым блокнотом, кивал, делал пометки и говорил одно и то же: «Ожидайте. Идёт следствие. Всё в своё время».
Ожидание сводило с ума. Он проигрывал в голове тот вечер снова и снова. Её лицо в дожде. Её последние слова. Её падение. Он был чист. Он знал, что чист. Эта уверенность была единственным, что грело его изнутри, единственным, что не давало сломаться. Он строил планы, как будет жить после. Как уедет. Как начнёт всё с чистого листа. Без неё. Без этого города. Без воспоминаний.
На пятый день всё изменилось. В камеру вошли трое. Два знакомых следователя и третий — немолодой мужчина в строгом, но не служебном костюме. Он молча сел в углу, сложив руки на коленях, и его внимательный, аналитический взгляд был неприятнее любого крика.
Допрос начался с обычных вопросов. Снова про тот день. Снова про их отношения. Никита, уже измождённый, снова завёл свою пластинку: —Проверьте, наконец, запись на моём телефоне! Там всё есть! Я же говорил!
Следователь посмотрел на него с странным, почти жалостливым выражением.
—Телефон исследован. Аудиозапись, о которой вы говорите, была изучена.
—И? — в голосе Никиты прозвучала надежда. — Вы же всё поняли?
—Мы вернёмся к этому позже, — следователь отвёл глаза. — Скажите, Никита, почему вы её убили?
Мир замер. Кап. Вода упала в раковину с особенно громким, звенящим звуком.
—Что? — выдавил он. — Я... я не убивал её. Она сама...
—Вы являетесь главным подозреваемым, — холодно констатировал второй следователь. — Обстоятельства прямо на это указывают.
И тогда первый следователь положил на стол несколько распечатанных цветных фотографий. Чётких, с высоким разрешением. Вид сбоку. С высоты.
Никита наклонился. И кровь застыла в его жилах.
На фото он. Отчётливо он. Его лицо, искажённое гримасой, которую он не помнил. Он тащил Ксюшу за волосы. Она вырывалась, её рот был открыт в беззвучном крике. На другом кадре — он с силой толкал её к парапету. На третьем — её фигура уже падала, а его руки были протянуты в пустоту.
— Это... это не я... — прошептал он, чувствуя, как комната плывёт перед глазами. — Это подделка... Это её игра... Она всё подстроила... взломала камеры...
Холодный пот выступил на спине. Неужели она была способна на такое? Настолько гениальна и безумна? Его собственная реальность начала трещать по швам.
— Мы также подняли кое-какие справки, — мягко, почти отечески, сказал следователь. — Касательно одного инцидента из вашего детства.
И тут заговорил третий мужчина. Его голос был тихим, спокойным, но каждое слово вонзалось, как игла.
— Никита, скажите, как давно вы видели Серёжу Панченко?
Тишина. Кап. Имя отозвалось в памяти глухим, далёким звоном. Знакомым. Но пустым.
—Я... не знаю такого, — растерянно пробормотал он.
—Сергей Панченко. Ваш лучший друг. В детстве. — Мужчина не сводил с него глаз.
—Нет... не помню...
—Вам было десять лет. Он утонул. Несчастный случай на озере. Вы играли на тарзанке.
И тут в мозгу что-то щёлкнуло. Стена, которую он годами выстраивал, дала трещину.