Через пару часов Никита вышел в гостиную за водой. Ксюша всё так же сидела на диване, укутавшись в плед, но уже не смотрела кино, а листала книгу. Толстый том в тёмной обложке. Он узнал её — это был его томик Достоевского, «Игрок», который он недавно дочитывал.
— Что? — спросил он, не сдержавшись. —А что? — она не подняла глаз от страницы. — Запретная литература? Или ты не даёшь свои книги в руки? —Да нет... просто не думал, что тебе зайдёт. —А что, по-твоему, мне заходит? Глянцевые журналы? — наконец, она посмотрела на него, и в её взгляде читалась насмешка. — Этот твой Фёдор Михайлович — он, конечно, зануда, но в одном он прав: страсть — это единственное, что оправдывает существование. Всё остальное — трусость. Он это понял, а ты?
Она отложила книгу, встала и прошла мимо него на кухню, словно не сказав ничего особенного. Он остался стоять, глядя на потрёпанный корешок. Её слова, как игла, попали точно в цель
К вечеру дождь усилился, превратившись в сплошную стену воды. Голод всё же заставил их столкнуться на кухне одновременно. Молча, словно по сговору, они начали готовить ужин. Он чистил картошку, она нарезала салат. Тишину нарушал только стук ножа и шум ливня за окном.
— У тебя руки не слушаются, — вдруг заметила она, наблюдая, как он неуклюже орудует овощечисткой. —Нормально у меня руки, — огрызнулся он. —Дай-ка. — Она взяла у него из рук картофелину и нож. Её пальцы двигались быстро, ловко, срез получался идеально ровным. — Видишь? Надо чувствовать предмет, а не бороться с ним. Она протянула ему очищенную картошку. Их пальцы снова соприкоснулись. На этот раз он не дёрнулся, лишь почувствовал, как по руке разливается тёплая волна.
— Спасибо, — пробормотал он. —Не за что, братец, — она улыбнулась, и на секунду в её улыбке не было насмешки, а было что-то похожее на... родственность? Но мгновение спустя маска вернулась. — А то помрёшь с голоду, и мне за тебя отвечать. Они поели почти молча, но уже без прежней неловкости. Был какой-то шаткий, зыбкий мост, возникший над пропастью их различий. Он ловил себя на том, что украдкой наблюдает за ней: как она держит вилку, как откидывает со лба непослушную прядь волос.
После ужины она не ушла сразу. Облокотилась о подоконник и смотрела на потоки воды, стекающие по стеклу. —Тоска зелёная, — произнесла она. —Ага, — согласился он, собирая тарелки. —Знаешь, что нужно в такую погоду? — она обернулась, и в её глазах вспыхнул тот самый опасный огонёк. —Что? —Танцы. Она достала телефон, несколько раз ткнула в экран, и через мгновение тишину квартиры разорвали тяжёлые, чувственные басы — что-то электронное, гипнотическое. Она закрыла глаза, позволив музыке поглотить себя, и начала медленно раскачиваться в такт, едва заметно двигая плечами и бёдрами. Это не был танец в полном смысле, это было воплощение соблазна. Её тело говорило на языке, который он смутно понимал, но от которого перехватывало дыхание.
— Давай, присоединяйся, — не открывая глаз, сказала она. —Я не умею, — голос его сорвался на фальцет. —А кто умеет с первого раза? Всё дело в практике. И в партнёре. Она открыла глаза и посмотрела на него прямо. Вызов. Приглашение. Угроза. Всё сразу. Он застыл, как вкопанный, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Музыка заполняла всё пространство, билась в висках, совпадая с ритмом его сердца. Потом она сама выключила её. Резким движением, словно очнувшись. —Ладно, скучный ты какой-то. Пойду, почитаю твоего депрессивного классика. И ушла, оставив его в оглушительной тишине, которая показалась теперь громче любой музыки. Его тело всё ещё вибрировало от этого незавершённого танца.
Когда стемнело, напряжение достигло пика. Он сидел у себя, пытался читать, но слова расплывались перед глазами. Он думал о ней. О её историях. О её смехе. О том, как она двигается — с кошачьей грацией, будто всегда знает, куда ставить ногу.
Он решил принять душ. Смыть с себя этот странный, липкий день. Вода в их бойлере была чуть тёплой, но он стоял под ней долго, закрыв глаза, пытаясь ни о чём не думать. И тут дверь в ванную скрипнула.
Он замер. Сквозь шум воды и запотевшее стекло душевой кабины он увидел её силуэт в проёме. Сердце его упало, а потом заколотилось с бешеной силой.
— Никит? — её голос прозвучал приглушённо, но ясно. Он не ответил, окаменев. Он был абсолютно голый, уязвимый, как пойманный на месте преступления.
Дверь приоткрылась чуть шире. Она не уходила. Она стояла и смотрела. Он видел смутные очертания её лица, её фигуры в домашней одежде.
— Извини, не знала, что занято, — сказала она, но в её голосе не было ни капли извинения. Было любопытство. — Хотя стоп... знала.
Он почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Он прижался спиной к холодной кафельной стенке, пытаясь прикрыться.
— Выйди, — сдавленно выдавил он.
Она не ушла. Стояла ещё несколько секунд, которые показались ему вечностью. Он чувствовал её взгляд на своей мокрой коже, чувствовал, как краснеет всё его тело.
— Ничё так... — наконец, произнесла она, и в её голосе прозвучала та самая знакомая, ядовитая усмешка. — Скромняга.
Она захлопнула дверь. Звук щелчка прозвучал громче, чем шум воды. Никита остался стоять под струями. Его колени дрожали. Сердце бешено стучало. Стыд, ярость, унижение и дикое, неконтролируемое возбуждение смешались в нём в один клубок. Вода, которая должна была очистить, вдруг стала ощущаться как нечто грязное, соучастное. Он выключил воду. В внезапно наступившей тишине он услышал, как её шаги удаляются по коридору. Лёгкие, беззаботные. Будто ничего и не произошло. Он вышел из душевой кабины и уставился на своё отражение в запотевшем зеркале. Растерянное лицо, широко раскрытые глаза. Она видела его таким. Униженным, голым, беспомощным. И в глубине этих глаз, среди стыда, уже тлела искра. Искра ответного желания. Опасного, запретного, всепоглощающего. Его рука сжала край раковины так, что побелели костяшки.
Война была объявлена. И он только что проиграл первую битву.