Они не пересеклись до вечера. Атмосфера в квартире была густой, как смоль. Он избегал её взгляда, а она, казалось, была погружена в себя, задумчивая и тихая, будто после бури. И вот, вечером, они столкнулись в узком коридоре между кухней и ванной. Он шёл мыть посуду, она — возвращалась из ванной с зубной щёткой в руке. Они остановились, не в силах разминуться. Воздух трещал от напряжения. Он видел в её глазах отражение своей собственной боли, желания и усталости от этой игры.
— Доволен? — тихо спросила она. Без насмешки. Почти с надломом. — Нагляделся утром? Он не нашёл, что ответить. Просто смотрел на неё. —Мне нужно смыть с себя эту ночь, Никит, — прошептала она, и её голос дрогнул. — Всю её. До последней пылинки. Она не отводила взгляд. Это был не вызов. Это была мольба. Признание своего поражения. Свойственной ей слабости. Он кивнул, не в силах вымолвить слово. Его сердце бешено стучало. Она развернулась и пошла к ванной. Он, как заворожённый, последовал за ней.
Она вошла первой, включила воду. Пар быстро начал заполнять маленькое пространство. Она, не глядя на него, сняла халат. Потом — те самые чёрные трусики. И встала под струи, спиной к нему.
Он видел, как вода омывает тот самый синяк на её колене, стекает по её лопаткам. Он видел, как она вздрагивает от температуры.
— Помоги, — бросила она через плечо, и это прозвучало как приказ и как молитва одновременно. Он вошёл в кабину. Горячая вода обожгла его кожу, но он почти не чувствовал температуры — всё его существо было сфокусировано на ней. Он взял гель для душа с полки. Вылил ей на спину. И начал втирать. Его руки дрожали. Он водил ладонями по её спине, чувствуя под пальцами каждую косточку позвонков, напряжение в её плечах. Он намылил её плечи, шею, смывая с неё... что? Пыль ночного клуба? Пот от чужих танцев? Запах чужого парфюма? Он не знал наверняка, и его воображение рисовало самые мучительные картины, но сейчас его пальцы стирали их, сантиметр за сантиметром. Она стояла неподвижно, лишь слегка покачиваясь под его прикосновениями, издавая тихий, почти стонущий выдох, когда его большие пальцы прошли вдоль её позвоночника. Потом Ксюша медленно обернулась. Её лицо было покрасневшим от пара, глаза блестели. Вода стекала с её ресниц, как слезы.
— Теперь я, — прошептала она.
Она взяла гель из его рук. Вылила ему на грудь. Её пальцы, скользкие и уверенные, начали намыливать его кожу. Грудь, живот, плечи. Она водила ладонями по его телу с почти хирургической внимательностью. Потом её руки опустились ниже, к его животу, и тыльная сторона её ладони, скользкая от пены, на секунду, случайно, проскользнула по его напряжённому нижнему животу. Он резко, судорожно вдохнул, и всё его тело напряглось, как струна. Она не отвела руку сразу, позволив этому мимолётному, жгучему касанию повиснуть в воздухе, и лишь потом продолжила намыливать его бёдра, смывая с него всю злость, всю неуверенность, всю боль.
Потом его очередь. Он присел перед ней. И начал намыливать её ноги. Икры, лодыжки. Он видел песок, смывающийся с её кожи. Чей это песок? С пола какого-то бара? С набережной? Его пальцы дрожали, когда он добрался до её колена, аккуратно обходя свежий синяк. Как она его получила? Споткнулась в темноте? Её толкнули?
Затем его руки, ведомые внезапным порывом смелости и острой, почти болезненной нежностью, поднялись выше. По внутренней стороне её бёдер. Кожа там была удивительно нежной и гладкой. Он чувствовал, как она едва заметно вздрагивает под его прикосновениями, но не отстраняется. Его скользкие от пены пальцы двигались выше, инстинктивно, почти против его воли, и его ладонь, мягко, почти благоговейно, прикоснулась к тёплому, влажному бугорку её лобка. Он замер, сердце остановилось. Он не нажимал, не делал грубых движений, лишь нежно, с какой-то щемящей жалостью и обожанием, провёл скользкой, намыленной ладонью по самой сокровенной части её тела, смывая невидимую грязь её ночи. Это длилось мгновение — вечность. Она резко, судорожно выдохнула, её бёдра непроизвольно подались навстречу его ладони, а потом она застыла, и по всему её телу пробежала мелкая дрожь.
Никита одёрнул руку, будто обжёгшись, и поднял на неё взгляд. Её глаза были закрыты, голова запрокинута, губы приоткрыты. По её щеке, смешиваясь с потоками воды, стекала слеза. Он не знал, была ли это слеза стыда, боли, наслаждения или всего сразу. Он встал, его колени подкашивались. Их тела были так близко в тесном пространстве, что почти соприкасались. Пена стекала по ним ручьями. Он намылил её руки, она — его спину. Его ладонь скользнула по её талии, чуть ниже, на внешнюю сторону её бедра, и пальцы его на мгновение вжались в её упругую плоть, прежде чем он одёрнул руку. Никаких лишних движений, только скользкая кожа, пар, прерывистое дыхание и гул невысказанного между ними.
Наконец, она выключила воду. В наступившей внезапной тишине они стояли, тяжело дыша, глядя друг на друга сквозь пелену пара. На них не было ничего. Ни лжи, ни защиты, лишь голая, дрожащая правда и пропасть, которую они только что перешли.
Ксюша первая вышла из кабины, завернулась в полотенце и, не оглядываясь, ушла в свою комнату а, он остался стоять в остывающей воде, чувствуя, как с его кожи стекают последние капли, унося с собой старого Никиту. Он провёл рукой по лицу, смахивая смесь воды и своих собственных, неизвестно откуда взявшихся слёз. Его тело горело там, где касалась она. А в голове звенело: Песок... Синяк... И нежность, от которой теперь не было спасения.
Он вышел. Война кончилась. Непоправимое произошло.