Дорога в магазин.
Они шли по серому, промозглому двору, стараясь не смотреть друг на друга. Между ними зияла пустота в полметра, но она казалась пропастью. Никита чувствовал каждый её вздох, каждый шорох её куртки.
На проезжей части резко затормозила машина, выплеснув на тротуар грязную жижу. Никита инстинктивно отшатнулся, а Ксюша, наоборот, сделала шаг вперёд — и их руки случайно столкнулись.
И тут она не отдернула свою. Вместо этого её пальцы неуверенно, почти робко переплелись с его. Её ладонь была холодной и маленькой в его руке. Он замер, не в силах пошевелиться, чувствуя, как по его спине бегут мурашки. Это был не жест собственности или провокации. Это было... доверие? Или очередная ловушка?
Она не смотрела на него, уставившись куда-то вперёд, но её пальцы слабо сжали его. Они прошли так остаток пути до магазина, не проронив ни слова, их соединённые руки горели на холодном ветру.
Обратная дорога была такой же молчаливой, но их ладони снова нашли друг друга, будто по обоюдному, невысказанному согласию.
Вечер. Комната Никиты. Он сидел у себя, пытаясь читать. Комната была его крепостью, и всё в ней говорило о нём: · Книги. Не просто на полке, а аккуратные стопки на полу, возле кровати, на подоконнике. В основном фантастика и толстые справочники по программированию с потрёпанными корешками. Не для показухи, а для дела.
· Порядок. Везде царил строгий, почти военный хаос. Всё было на своих местах, но эти места знал только он. Ровные квадраты бумаг на столе, кабели, аккуратно скрученные и перевязанные, коллекция моделей спутников, расставленных по ранжиру.
· Отсутствие декора. Ни плакатов, ни фотографий. Голая лампочка под потолком (абажур сломался давно, и он не видел смысла менять), оголённые стены цвета пыли. Это было пространство для мысли, а не для жизни.
· Главная деталь: На прикроватной тумбочке лежала старая, потёртая карта мира, испещрённая крошечными, аккуратными крестиками. Он отмечал города, в которых мечтал побывать. Побег, который всегда планировал, но так и не совершил.
Он водил пальцем по шершавой бумаге, думая о её руке в своей. Дверь скрипнула. В проёме стояла Ксюша.
— Можно? — её голос прозвучал тише обычного. Он кивнул.
Она вошла, огляделась с лёгким удивлением, будто попала в бункер учёного, а не в комнату парня. —У тебя... очень серьёзно здесь, — она провела пальцем по корешку книги, не решаясь сесть. —А ты что ожидала? — он попытался шутить, но получилось скомкано. —Не знаю. Больше... беспорядка.
Она подошла к карте, посмотрела на крестики. —Это что? —Места, где я не был, — он пожал плечами. —А где ты был? —Здесь.
Повисло молчание. Она обернулась к нему, прислонившись к столу спиной. —Мне страшно, Никит, — призналась она просто, без надрыва. — От всего этого. От себя. От тебя.
Он поднялся с кровати, подошёл к ней. Они стояли близко, как тогда в душе, но теперь их разделяла не вода, а тонкая, невидимая стена страха и желания.
И тогда она сама сделала шаг вперёд. Подняла на него свои огромные, серьёзные глаза, в которых плескалась вся боль мира. И сама поднялась на цыпочки, чтобы коснуться его губ своими.
Её губы коснулись его с такой осторожностью, будто боялись обжечься. В них не было ни капли вчерашней агрессии, только бесконечная усталость и вопрос, на который не было ответа. Он замер, парализованный этой внезапной хрупкостью. А потом её ладони прижались к его щекам, холодные и дрожащие, и он ответил.
Они целовались посреди его аскетичной комнаты, под голой лампочкой, среди стопок книг и немых свидетельств его упорядоченной, одинокой жизни. Её пальцы вцепились в его футболку, словно она тонула, а он — единственная соломинка. А он чувствовал, как тает его собственный строгий мир, трескаясь по швам от этой молчаливой мольбы.
Она первая оторвалась, опустив голову ему на грудь. Её дыхание было частым, неровным. —Видишь? — прошептала она в его футболку. — Я же говорила. Мы сейчас всё сломаем. —Уже сломали, — тихо сказал он, обнимая её и глядя на карту своих никогда не сбывшихся побегов на стене. Теперь его побег был здесь, в его руках. И он был прекрасен и ужасен.
Ксения отстранилась, посмотрела на него долгим, пронзительным взглядом, будто пытаясь запечатлеть его образ навсегда. Потом развернулась и вышла, бесшумно закрыв за собой дверь.
Никита остался один. Он подошёл к стулу, на спинке которого всё ещё висели те самые спортивные штаны, что были на ней утром. Он поднёс их к лицу. Ткань пахла ею. Её кожей, её шампунем и его гелем для душа. Смесь его и её. Яд и противоядие в одном флаконе.
Он понял, что точки возврата нет. Они вступили на территорию, где правила пишутся на песке, который уносит ветром. Перемирие было подписано. Вранье начиналось