А теперь он сидел на кровати, бессильно откинувшись, раненый, измученный и утомлённый, и дети мушкетёров не отвернулись от него. Ладно Анжелика, ей, доброй душе, только дай позаботиться о ком-нибудь, но и остальные – вечно насмешливый Анри с его острым языком, Жаклин с её изрядным арсеналом колкостей, Рауль с его занудными нравоучениями – они пришли не посмеяться, не порадоваться слабости поверженного капитана. Они пришли помочь, поддержать в трудную минуту!
Значит, это и есть друзья? Те, кто не осудит тебя даже в минуты слабости? Те, кто будет заботиться о тебе? Те, на чьих лицах читается искреннее недоумение после вопроса о цели их визита? Такова настоящая дружба? И у их отцов была точно такая же? Хотя у них, наверное, даже лучше, чем у отцов, потому что в компании Атоса, Портоса, Арамиса и д’Артаньяна не было места женщинам, и некому было позаботиться о них с такой нежностью, с какой Анжелика заботилась о своём брате.
Леон, поражённый столь неожиданно открывшимся ему смыслом дружбы, молча переводил взгляд с одного посетителя на другого, силясь сказать хоть что-то. В груди у него кипели невысказанные чувства, хотелось попросить прощения, объяснить, что он привык не доверять людям, что он всегда ждал и ждёт от них худшего... Но слова всё никак не шли на язык, и он бросил отчаянный взгляд на сестру, ожидая от неё помощи, – Анжелика светло улыбнулась ему и отправила в рот остатки мяса.
– Что ж, раз уж вы пришли, – собственный голос показался Леону незнакомым, – можете остаться на ночь. Всё равно в такую погоду на улицу не выйдешь. У меня, конечно, тесно, но как-нибудь приспособиться можно.
– Вот и славно! – Анри с его чуткостью вмиг уловил невысказанные Леоном извинения и дружески кивнул ему. – Полагаю, вы не станете возражать, если мы немного проредим ваши запасы вина?
– Не стану, – качнул головой Леон.
Вокруг закипела весёлая суета, забрякали тарелки, зазвенели бокалы, и вскоре трое детей мушкетёров устроились вокруг стола, Анжелика же осталась рядом с Леоном на постели. Заметив голодный блеск в его глазах, она быстро принесла ему немного хлеба, сыра и ветчины, и Леон набросился на еду, радуясь, что это позволит ему не участвовать в разговоре. Анри вспомнил свои слова о неупокоенных духах, бродящих по земле в зимние ночи, и принялся рассказывать длинную жуткую историю, которую он, по его словам, в раннем детстве услышал от няни; впрочем, Леон подозревал, что сын Арамиса выдумывает рассказ на ходу.
Огонь в камине трещал всё жарче, языки пламени и огоньки свеч погружали комнату в золотое сияние, а за окном было темно, всё так же жалобно завывал ветер, и очень легко было поверить в призраков из рассказа Анри. Леона после еды и пары глотков вина охватила сонливость, по телу разлилось блаженное тепло, и даже боль в груди немного утихла. Впервые в жизни он ощущал слабость как нечто благословенное, а не как ненужную помеху, вставшую на его пути. Голова снова слегка закружилась, и он смежил веки, погружаясь в дремотное состояние. Анри, заметив это, усмехнулся и чуть понизил голос, Анжелика же осторожно прикрыла брата одеялом. Леон чувствовал это и в тщетных попытках вспомнить вдруг осознал, что о нём никто никогда не заботился, кроме матери, когда он был ещё совсем маленьким, и сестры, которую он встретил совсем недавно. И как же глуп он был, не позволяя Анжелике заботиться о себе, отталкивая её, утверждая, что он со всем справится сам. Он бы, конечно, справился, отлежался денёк-другой, зализал раны и скоро уже готов был бы вновь вступить в строй, но всё же... как одиноко ему было бы лежать здесь одному, без сестры, без друзей, глядя в тёмное небо за окном и слушая завывания ветра!
«Хорошо, что д’Эрбле не послушал моих «всё в порядке» и «ступайте» и привёл сюда Анжелику и остальных», – подумал Леон, понемногу проваливаясь в сон. Он откуда-то знал, ощущал полную уверенность в том, что на этот раз сон будет спокойным, что его не будут преследовать кошмары, и его не потревожит ни «призрак» из приюта, обёрнутый в белую простыню, ни мёртвый Арамис на кровавом песке, ни его собственный отец барон дю Валлон де Брасье де Пьерфон.