– Как твой нос? Болит?– заводит беседу Орловский как только я усаживаюсь напротив него.
– Немного.– притягиваю к себе блюдечко с тортом, дабы занять чем-то руки.– Я пью обезболивающие и уже почти привыкла дышать только ртом.
Герман белозубо улыбнулся в ответ и я невольно залюбовалась тем, как изменилось его лицо. Ставшее более открытым и дружелюбным, оно ещё сильнее располагало к себе. Пришлось мысленно ущипнуть себя, приказав не расслабляться и не отвлекаться. Я должна сохранять контроль над ситуацией, учитывая что веду свою игру. На самом деле, выходит, что я – охотник, а Герман – жертва, хотя он сам должен думать наоборот. Ну и каламбур.
– Мне было досадно думать, что мой концерт обернулся для тебя такими последствиями и будет вызывать неприятные ассоциации. Теперь, наверное, больше не решишься прийти.
– На самом деле, концерт был замечательный. Я такого всплеска адреналина не чувствовала очень давно.– подбираю слова, размышляя намекает ли он на то, как Мира обличила меня при нем во вранье или нет. – И виню я только себя. А если решусь сходить ещё раз, встану в самый угол и замру там, как мышь.
– Если ты придешь еще раз, я проведу тебя за за кулисы и ты будешь слушать оттуда.
Не знаю, хотел ли Герман, чтобы я поперхнулась чаем, но эффект его слова произвели именно такой. Язык обожгло, глаза заслезились, а сердце зашлось, как умалишенное.
С трудом я прохрипела, утирая слезы:
– Ты это сейчас серьезно?
– Конечно.– невозмутимо ответил он, чинно отпивая из своей чашки.– Я очень ценю своих не-фанаток и не могу рисковать их носами. Да и срываться каждый раз с концерта в травмпункт как-то не с руки.
Ну все, это провал. Он точно помнит, как наши с Мирославой показания разошлись в той злополучной гримерке. Пошутила на свой голову! Желание провалиться сквозь землю вместо с табуреткой, на которой сижу, просто невыносимое. Мне стыдно. Нет, не так. Мне очень-очень-очень стыдно. Я ведь ненавижу врать. Буквально сама презираю лгунишек, особенно тех, кто прикрывается благими намерениями. А сама так глупо попалась!..
– Эй, успокойся.– горячая ладонь Орловского находит мою на столе и ободряюще сжимает. Я тут же вскидываюсь, со свистом вылетая из своих упаднических мыслей, превращаясь в один оголенный нерв.– Я не хотел тебя обидеть. Просто чувствую себя в некоторой степени виноватым в случившемся, и мне показалось хорошее идеей показать тебе изнанку сцены, заодно обезопасив от всяких типов, размахивающих локтями.
– Нет-нет, все в порядке.– поспешно заверила я, думая только о том, как поступить с нашими руками: оставить или расцепить.
Конечно, в таком положении сидеть было немного странно, но при этом удивительно приятно и легко. Руки у Германа были руками прирожденного музыканта: с длинными аристократическим пальцами, фигурным гибким запястьем и короткими овальными ногтями. Эстетика во плоти. Жар его сухой гладкой кожи сбивает с толку и мешает связно мыслить. Я чувствую что-то доселе неизведанное, непонятное. Эмоции сменяют друг друга на карусели и запутываюсь в них, как в старом пододеяльнике. Но все же принимаю решение, хоть оно и дается мне с трудом.
– Хочешь покажу тебе кое-что?– перевожу тему, мягко высвобождая свою ладонь.
Все-таки торопить события в любом случае нельзя. Не знаю, что имела в ввиду Мира, когда говорила, что я должна отталкивать Германа так, чтобы это было не резко, и считается ли резким отталкиванием мужчины то, что я сделала сейчас, но держась с ним за руки я не могу сформулировать ни одной четкой мысли. Тем более, я же трепетная лань. А они так просто в руки не даются. Надо еще побегать, половить. Да, я точно правильно поступила.
Герман не подает вида, что его как-то расстроило мое тактическое отступление. Возможно, я все надумываю и он вообще не обратил на такую мелочь внимания. Он послушно поднимается со стула и мы проходим в комнату, где я торжественно объявляю:
– Знакомься, это Шарик!
– Где?– спрашивает Орловский и начинает озираться по сторонам, глядя себе под ноги.
Н-да… похоже Мира права, я действительно тяжелый случай. Хотя, что это да стереотип такой, что Шариком могут звать только собаку? Попугаи чем хуже? Или, наоборот, лучше? Я, может, нарциссизм у этого какаду лечила. Никто почему-то не задумывается о том, что у этой птицы самомнение размером с Эверест и патологическая нелюбовь ко мне. Единственной спасительнице и кормилице! Так что, ему полезно обычное простое имя поносить. А те, кто думает иначе,– просто плохо его знают.
– Ты ищешь собаку, но Шарик – это попугай. Вот.
– Попугай?– вздернул брови музыкант.