– Я предлагаю сделку. – незнакомка резко перепрыгнула через мой вопрос, уводя нашу беседу в совершенно неожиданное для меня русло. – Мы поспорим, что я за месяц решу твою проблему. Но придется полностью мне довериться. Если у меня не получится, сдашь меня полиции как аферистку и я гарантированно лишусь работы, возможно даже получу срок. Идет?
– Я не могу доверить свою психику первой встречной. – отрезала я.
- А что тебе терять? Я по твоей унылой мордашке вижу, насколько все печально. – она всплеснула руками, словно поражаясь моей недоверчивости. – Мы же не о принудительном лечении в психушке говорим. Никаких препаратов выписать я тоже не могу, тем более и подтвержденных расстройств нет. Просто поверь и всё станет возможным. Жизнь станет именно такой, как ты хочешь. Ну?
Я раздумывала почти минуту. Всё происходило так быстро, что я не успевала подвергать это сомнению. В сознании ожила фраза Герберта Уэллса, которая была намалевана краской из баллончика на стене в моем родном подъезде: «Ничего не интересно, когда возможно всё». Мне было 16, когда я прочла её впервые и прониклась настолько, что исписала ею весь блокнот и всерьез примеряла на своем теле место для татуировки. В самом деле, в тот момент моя мечтательная, но совершенно не видевшая перспектив к развитию натура, восприняла цитату как глоток свежего воздуха и оправдание своей посредственности. Стало вдруг так очевидно: мы же - ничего не стоящие неудачники,- особенные. Прекрасные и свободные от предрассудков, и ограниченности мира успешных снобов. Как любила говорить моя бабуля с нарциссическим расстройством личности: «Какими бы иллюзиями мещанство не тешилось, лишь бы продолжало смиренно батрачить». Действительно, притягательность многих вещей заключалась именно в их недоступности. Недоступность - всегда вызов для человеческого эго, а оно, как известно, обладало бездонным брюхом и являлось, по сути своей, жестоким, беспринципным и вечно голодным зверем. Стало по-настоящему интересно, что происходит с человеком, для которого больше не существует недосягаемого.
Предложение было волнительным и, где-то в глубине души я могла признать, что даже заманчивым. Но большая часть меня, конечно же, сочла его безумной авантюрой, абсолютно неразумным поступком. Я прекрасно знала как разрушительно мечтать о несбыточном. Но Мирослава была права почти во всем и что-то подсказывало мне, что она и вправду сможет избавить меня от гнета самокопания и накатывающей грусти, научит быть свободной и счастливой. Просто так.
Боясь передумать, молча протянула ей лист, где мелкими буквами разливался сумбурный поток моих несвязных мыслей, тревог и переживаний. Она с готовностью его у меня выхватила и тут углубилась в чтение, закусив губу. То, что я так быстро сдалась уже можно было считать хорошим знаком. Странноватый новообретенный психолог каким-то магическим образом располагала к себе и сильно походила на озорную маленькую белку, прыгающую с ветки на ветки и получающую удовольствие от самого этого процесса. Ещё она была на удивление проницательной и просто таки излучала эмпатию в нездоровых для моих закостенелых эмоции дозах.
– Уф. Отлично. – Мирослава развеселилась и стала обмахиваться моим листком на манер веера, но быстро стушевалась, наткнувшись на мой мрачный взгляд. – То есть, я рада, что ничего серьезного, а то я уж было подумала может у тебя крыша мимо просвистела. Тут пару симптомов дистимии прослеживаются, я как орешки щелкаю такие случаи.
– Да, Ирина Марковна уже намекнула, что я просто меланхолик и сама гиперболизирую все характерные черты. – согласилась я, отпивая принесенный официантом кофе.
– Она хотела сказать, что тебе просто нравится страдать.
– Я в курсе.
– Значит не все потеряно! Итак, начнем прямо сейчас с самого элементарного. Посмотри в окно.
Вся стена, у которой мы расположились, была стеклянной и представляла собой огромное панорамное окно с видом на оживленную улицу. Загруженность дорог, как и всегда в конце рабочего дня, была высокой. В ещё разреженном после дождя воздухе разносились сигналы клаксонов, раздраженные водители окатывали водой из луж прохожих, бегали дети и за старой пятиэтажкой напротив прорисовывалась радуга. Все, по обыкновению, выглядело удручающим.
– Что ты видишь? – Мирослава с хрустом откусила круассан и крошки посыпались во все стороны.
– Дорогу. Все в пробке злятся, особенно те, кто на днях помыл машину. Дети специально шлепают по лужам. Деревья. Дом.