Пауза. Гул проводов смешивался со стуком её сердца.
— Завтра, — выдавила она. — В семь.
— Умница, — прошипел Макс. — И не вздумай надеть трусы.
Щелчок. Эмма положила телефон на край ванны, едва не скинув его в воду, и засмеялась. Смех перешёл в рыдания. В зеркале её отражение — растрёпанные волосы, синяк на шее, глаза, горящие ненавистью к себе, — казалось, подмигнуло.
***
Тёплый свет настольной лампы выхватывал из полумрака спальни контуры плеч мужа. Эмма замерла на пороге, наблюдая, как его спина равномерно поднимается в такт храпу. На комоде валялась смятая рубашка с пятном от кофе — её подарок на прошлое Рождество. Она потянулась к выключателю, но передумала, пальцы вместо этого скользнули по собственному запястью, туда, где остались бледные следы от пальцев Макса.
На кухне, наливая вино в бокал с дрожащих рук, она услышала скрип двери. Муж, с лицом одутловатым от сна, прошёл мимо, даже не кивнув. Хлопок холодильника, шипение открываемой банки пива.
— Ханс… — начала Эмма, но он уже скрылся в гостиной, включив телевизор.
Голос спортивного комментатора заполнил тишину. Она замотала головой в неодобрении. В кармане халата жужжал телефон: новое сообщение. Фотография — её же собственное отражение в зеркале ванной, сделанное сегодня утром. Чуть ниже, дрожащим почерком: «Хочу видеть тебя такой — разбитой и прекрасной. Завтра не опаздывай».
Дождь застучал по подоконнику, когда позже Эмма включила ноутбук. Синий свет экрана высветил строки непрочитанных писем от пациентов, расписание на завтра. Курсор завис над кнопкой «Перенести приём». Внезапно всплыло окно видеозвонка. Макс. Она резко захлопнула крышку, но через секунду телефон завибрировал:
— Трусишь, доктор? — его голос звучал приглушённо, будто он говорил, прижимая трубку к губам. — Я ведь вижу тебя. Белый халатик, правая лямка сползла… Красиво.
Эмма инстинктивно прикрыла грудь, озираясь по сторонам. За окном, в чёрной щели между домами, мелькнул огонёк сигареты.
— Ты… ты следишь за мной? — прошептала она, чувствуя, как между ног предательски теплеет.
Смех в трубке, низкий и влажный:
— Наблюдение — часть терапии. Кстати, твой муж спит как сурок. Хочешь, разбужу его? Постучу в дверь, расскажу, как его жена…
— Нет! — её крик прозвучал громче, чем она планировала. Из гостиной донёсся вопросительный хрип мужа: «Ты чего?»
— Всё в порядке! — фальшиво бодрым тоном крикнула Эмма в пустоту, уже срывая с себя халат. Тело действовало само: обнажённая грудь прижалась к холодному стеклу окна, язык вывел на запотевшем стекле букву «М».
— Умничка, — прошипел Макс. — Теперь руку вниз. Медленно.
Она повиновалась, втягивая воздух, когда пальцы коснулись влажных завитков лобка. На другом конце послышался металлический лязг — его ремень?
— Представь, что это мои губы, — его дыхание участилось. — Что я целую тебя там… кусаю…
Эмма прислонилась лбом к стеклу, вторая рука судорожно сжимала край подоконника. Улица внизу была пуста, кроме одинокой фигуры под зонтом, лицо скрыто. Но она знала — это он.
— Кончай, — приказал Макс, и её тело вздрогнуло, подчиняясь. Спазмы смешали унижение и восторг, колени подкосились.
Когда она открыла глаза, окно было пустым. На телефоне — новое сообщение: «Завтра будешь громче».
Утром, готовя кофе, Эмма нарочито громко гремела посудой. Ханс, завтракающий с газетой, даже не поднял головы.
— У нас сегодня… — начала она, поправляя браслет, скрывающий следы на запястье.
— У меня совещание, — перебил он, складывая газету. — Не жди к ужину.
Когда хлопнула входная дверь, Эмма разбила чашку об раковину. Осколки фарфора упали в сливное отверстие, унося с собой последние сомнения.
В кабинете, за час до приёма, она достала из сейфа чёрное кружевное бельё. Руки дрожали, застёгивая бретельки. На столе зазвонил телефон внутренней линии:
— Доктор Хартли, ваш пациент здесь… Настаивает на внеочередном сеансе.
Эмма провела языком по нижней губе, чувствуя пульсацию в висках:
— Пусть заходит.
Дверь открылась без стука.
Макс стоял, расставив ноги, руки в карманах дорогих брюк, подчёркивающих выпуклость в паху. Его взгляд медленно скользнул по фигуре Эммы: чёрные кружевные бретельки лифа впивались в молочную кожу плеч, а полупрозрачные трусики открывали гурьбу рыжеватых лобковых волос.
— Ох, Эммочка, — протянул он, снимая пиджак и бросая его на кушетку для пациентов. — Ты даже не представляешь, как эта твоя «профессиональная» наивность меня заводит.