03. Изучение обстоятельств и мотивов личности привело к пониманию того, что
• главными обстоятельствами человека, как человека -нашей действительной средой - являются не природа, не предметы, но другой человек - люди; к пониманию того, что
• главнейшим из двигателей нашего переживания и поведения оказывается несознаваемое нравственное чувство. Оно - проявление потребности в своей среде - в другом человеке как залоге (сигнале) возможности нашего существования.
• Мы позже А. Д. Зурабашвили, но сами открывали, что человек не Homo sapiens - разумный, но Homo moralis -нравственный, что его специфика в этом.
04. Стремясь понять динамику мотивов поведения и переживания личности, мы пришли к вопросам
• о взаимодействии и соподчинении этих мотивов, о реорганизации системы соподчинения мотивов личности,
• о непреднамеренной или специальной деятельности по самостроительству - о «ВЫБОРЕ»[238].
• Эти вопросы помогли понять важнейшую созидательную роль в нашей жизни «АКТИВНОЙ ДЕПРЕССИИ» как механизма такой реорганизации и соподчинения активностей,
- в отличие депрессии пассивной - проявления и причины абортивных выборов и хронизации самой себя[239].
• Идя своим путем и понимая физиологию этих процессов, мы миновали здесь многие крайности и тупики бихевиоризма, глубинной психологии, и конфликта с ней некоторых экзистенциальных подходов, противопоставивших влечения смыслам.
05. Изучая историю страдающего человека, мы, снова и снова открывая велосипеды, начинали понимать, что
• причины любого неразрешимого для нас конфликта с собой и с миром, не в мерзости мира, а в собственной нашей нравственно-психологической незрелости (инфантилизме).
• Узнавали, что сущностью и мерилом инфантилизма как задержки или остановки в нравственно-психологическом развитии являются
- наша недостаточная включенность в свою человеческую среду,
- невключенность, сочетающаяся с отсутствием перспективных стратегий освоения своей среды (стратегий включения себя в человеческую среду в качестве ее участника).
06. Эта невключенность без перспективы включения была понята и описана мной, как комплекс различия[240].
• Именно комплекс различия («я не такой, как вы») делал безнадежным любой диалог с миром.
07. Мы научились характеризовать и измерять нравственно-психологический возраст взрослых - и не только чужой, но и, во-первых, свой[241].
08. Все это мы открывали, минуя психоаналитическое исследование, не кокетничая перед собой изысканностью наших ассоциаций: слой за слоем, сверху вглубь, как в археологии, а не наоборот[242]. На ходу проверяли эффективность наших открытий.
• Соответственно пониманию менялись и задачи и средства. Об этом я писал в своих статьях[243] и книжках.
3. Как менялось наше отношение к пациенту в его мире и в терапии?
01. Застав пациента в мире, где он страдает, мы вначале воспринимали его жертвой этого «злого мира».
Соответственно нашему пониманию - пытались вырвать его из ситуации, дать ему отдохнуть, старались, как маленького, защитить...
Мы совсем не понимали, что, поддерживая так эгоцентрические установки и обиды пациента, ссорим его с его миром, усугубляем его конфликт. Угодив и понравившись, оказываем медвежью услугу.
Понимание определяющей роли пациента в его жизни, его выбора своего мира и себя давалось очень трудно! Надо было расти самим. Самим отказываться от сладких сердцу, не обеспеченных ожиданий и дорогих обид на всех, кого невзначай обидели.
02. Соответственно менялось отношение к пациенту и в терапии.
От отношения, как к пассивно претерпевающему воздействие терапевта (например, в гипнозе), - к отношению, как к помощнику (уже в аутотренинге).
Далее, как к партнеру - сотруднику (на первых, собственно поведенческих, этапах «Терапии поведением»),
И, наконец, как к лицу, инициативно использующему профессионала психотерапевта как технолога (на этапах разрешения «внешних» и «внутреннего конфликтов»),
4. Отношение к миру, в котором развивается и осуществляется пациент психотерапевта, тоже закономерно менялось вместе с присвоением нашего собственного эгоцентризма.
Из отношения - как к враждебному и, безусловно, травмирующему человека миру, оно перерастало в отношение как к миру материнскому, как к необходимой среде обитания.