Слова прозвучали искренне, но почему-то прошли сквозь нее. Таня презрительно сощурилась, дернула подбородком и, не дожидаясь Петра, проследовала к выходу. Он, понуро спрятав руки в карманы, пошел следом.
В салоне шикарного гелендвагена стояла тишина, прерываемая шумом мотора и звуками вечернего города. Приятный запах женских духов, смешиваясь с ароматом теплой кожи, покрытой легкой влажной глазурью от стоящей в воздухе духоты, мешал разуму мыслить ясно.
Петр смотрел на оживленное движение за окном, мельком разглядывал фруктовые лавочки, бесчисленные магазинчики с ширпотребом, забавных китайских малышей, трогательно вышагивающих в своих национальных платьицах. Пестрые картинки чуть смягчили горький осадок от их перепалки в лобби, но навязчивые мысли все еще подтачивали его спокойствие.
Таня воспринимала его как врага — и одновременно с готовностью принимала ласку и поцелуи тогда на лестнице. Как такое возможно?
Хотя чего он, собственно, ждал? Между ними за все время так и не зародилось даже толики доверия или понимания. Да и почему его это так задевало?
Он сам всегда первым предлагал честный секс без обязательств своим женщинам. Хотя каждая из них в душе надеялась на продолжение. Петр относился к этому с деликатным пониманием — ведь романтизировать физическое влечение часть женской природы. Он же этот этап перешагнул в юности. Ну или еще тогда, когда отпустил свою последнюю «любовь» в свободное плаванье.
Почему же сейчас, когда Таня почти шагнула к нему в постель, было обидно, что она не только не влюблена, но и настороженно агрессивна?
Да он вообще не нравился ей как человек! Только как объект сексуального влечения.
А раньше было иначе? Нет... Тогда почему сейчас это стало триггером? Может, он и сам уже плотно залип?
Последнюю мысль прервал водитель, затараторивший на родном языке. Стало очевидно: они прибыли на место.
Глава 28. Лянцзюбэй
В центре небольшой комнаты занимал почётное место неприлично большой стол-карусель из красного дерева. По краям стояли белые тарелки с золотой каймой и небольшие пиалы с традиционным синим узором. Керамические палочки справа ютились на крошечных подставках в виде золотых карпов. Маленькая фарфоровая рюмочка для байцзю кокетливо дополняла эту сервировочную композицию для каждого из участников трапезы. А рядом пузатым надсмотрщиком нависал лянцзюбэй из бесцветного стекла с тонкой крючковатой ручкой и мерными делениями.
В комнате собрался и терпеливо ждал весь цвет китайской компании. В центре лицом к двери сидел пожилой китаец — основатель. Тот самый, что трогательно высказался об уходе Татьяны. На презентации Пётр не понял, кто он. Всему виной китайский переводчик, который справился со своей задачей «на троечку», но присутствующие деликатно промолчали. Президент был фигурой скорее символической и уже давно не участвовал в управлении делами. Хотя с Татьяной они действительно были знакомы давно и встречались в основном на подобного рода ужинах.
Обменявшись традиционными приветствиями, гости стали рассаживаться. Таня всегда сидела по правую руку от президента, как почётный гость, но в этот раз, указывая на стул, господин Саймон смотрел не на неё… он смотрел на Петра. Партнёры уже успели осознать и переварить суть произошедших перемен и, что называется, сразу пустили в ход всю тонкость восточной дипломатии. Таню посадили слева, как вторую по значимости персону после Петра. Она отреагировала благосклонной улыбкой, умело скрывая ту горечь, которую испытывает проигравший, получая утешительный приз.
Молодой китайский парень, на вид не больше двадцати, стал разливать по пузатым «мензуркам» вязкий «Маотай». Все оживились. Когда президент встал, чтобы произнести первый тост об успехе и благоденствии двух компаний, Татьяна уже понимала, что в этот раз завершающий кивок, подчёркивающий уважение и особенный статус, будет адресован не ей.
Пётр выглядел, как греческий бог, и вёл себя примерно так же. Таня молча опрокинула в себя стопку элитного пятидесятитрёхградусного алкоголя, вскользь ощутив знакомый резкий вкус и запах. Её спутник секундой ранее сделал то же и шутливо ей подмигнул, но этот жест остался без ответа.
Блюда размеренно двигались по карусели. Женщина вынужденно заполняла свою тарелку традиционными закусками, без энтузиазма сворачивала рисовый блин с уткой по-пекински и ела без аппетита. В горле стоял ком, но механическое безрадостное наполнение желудка — неизбежный ритуал. Отказ от угощения был бы расценён как неуважение. К тому же в углу на небольшой резной этажерке соседствовали три бутылки традиционного китайского напитка и одним своим видом сулили предстоящее испытание на стойкость.