Таня в момент окаменела. Все чувства рассыпались в ее сознании, как порванные бусы по полу. Глаза испуганно бегали по сторонам, будто пытаясь собрать их.
— Тань? Танюш? Ты там? — сбивчиво пролепетала Алеся. — Ты сильно расстроилась?
— Нет, все в порядке. Спасибо, что предупредила, Алесь, — кое-как выдавила она слова из застывшего рта. — Я перезвоню.
Таня заторможенно опустила телефон, невзирая на торопливые протесты женщины, звучавшие в трубке.
Её тело натянулось, как тетива. Мышцы лица не слушались, горло так стянуло спазмом, что она не могла сглотнуть. Каждая попытка вобрать воздух прерывалась на половине, будто в груди, намертво скованной окаменевшими рёбрами, не осталось места. На негнущихся ногах Таня добралась по коридору до уборной, закрылась в кабинке, больно прищемив пальцы щеколдой.
Некрасиво поджав верхнюю губу, она пыталась закричать, но сквозь плотно сжатые зубы выходило только невнятное шипящее мычание. С трудом сделав большой глоток воздуха, она, наконец, бессильно разрыдалась. Её агонию прервал щелчок открывающейся двери. Таня закрыла рот рукой, подавляя выходящие из вздымающейся груди всхлипы. Спустя несколько долгих минут послышался шум воды из крана и удаляющиеся шаги.
К этому моменту отрицание в её сознании сменилось на гнев. Как они могли с ней так поступить? После всех её усилий? Постоянных задержек, ночных бдений над проектами, работы в режиме выживания? Это всё — этот чёртов Борис с его короткой шеей, противным дряблым подбородком и оттопыренной нижней губой. Он её возненавидел почти сразу просто за то, что она имела собственное мнение, посмела ему противоречить.
Таня презрительно поморщилась, вспоминая, как Борис саботировал её участие в переговорах: «Ни одна баба не сможет договориться так, как два нормальных мужика в бане!» Уверена, что она не единственная, кто тогда испытал так называемый испанский стыд. Развитие Бориса будто остановилось на пороге двухтысячных. Тупой, прущий напролом танк! И вот он достал её. Добился своего.
А этот Пётр? Она даже немного восхищалась его непреклонностью, непробиваемой самоуверенностью. Только это ничего не стоит, когда все карты на руках. И этот подонок настроился поиметь её во всех смыслах.
В какой-то момент Таня вдавила пальцы в виски и стала бессознательно покачиваться взад-вперёд, сидя на крышке унитаза и глядя в одну точку перед собой. Она просидела в такой позе некоторое время, потом молча встала, как робот. Вышла из кабины, подошла к раковине, смыла остатки туши, стёрла подплывшую помаду салфеткой.
На бледном лице в зеркале глаза и губы выступали красными болезненными очагами. Она смотрела в своё отражение с какой-то враждебностью, в то время как в её голове уже слаженно крутились шестерёнки зародившегося плана. Женщина расправила воротничок блузки, отдернула пиджак на талии и спокойно вышла в коридор.
Глава 15. Кали
Пётр с протяжным зевком провожал взглядом капли дождя, бившие по стёклу убаюкивающим ритмом. С двадцатого этажа улица, испещрённая лужами, растворялась в серой дымке и была почти не видна. Теплый влажный воздух в офисе в купе с ярким светом, призванным рассеять сумрак, сочившийся из окон, всё больше напоминали ему чашку Петри, а себя в ней он видел беспомощным микроорганизмом, запертым в стерильной пустоте.
Как же он ненавидел эту «питательную корпоративную среду», в которой взрослые люди прожигали свою жизнь, охваченные нешуточными страстями, разыгрывая маленькие трагедии в борьбе за призрачные успех и признание.
Сам он много лет проработал «в полях», ползая по обледеневшим лестницам перерабатывающих установок в любую погоду — даже когда сорокаградусный мороз застывал на бровях и ресницах искрящимся инеем, а кончики пальцев теряли чувствительность. В компании крепких мужиков в зимних спецовках Пётр по несколько часов стоял на открытых площадках под плотным снегопадом, с азартом исследователя разбирая капризные узлы агрегатов, вышедших из строя. Потом теплая бытовка, большая кружка чая и умиротворяющий аромат варенья из шишек.