Сквозь дурман Таня почувствовала, как руки Петра спустились ниже, задрали подол её платья, а колено прошло между бёдер, вынудив встать шире. Сквозь влажную ткань трусиков в самой горячей пульсирующей точке она ощущала нарастающее ритмичное движение его бёдер. А спустя мгновение услышала в темноте свои сдавленные жалобные стоны. Голова сама запрокинулась, тело выгнулось навстречу. Мужская рука на подбородке неожиданно грубо развернула её щекой к стене.
Спустя секунду женщина почувствовала, как горячий наглый язык нарочито медленно движется от её трепещущей яремной вены до влажного виска.
— Ах… — она вздрогнула, когда этот самый язык проник в ухо, то едва касаясь, то настойчиво углубляясь. Губы затряслись, дыхание сбилось. Она была почти на пике.
Одним движением Пётр стянул лиф, и холодный воздух обжёг обнажённую грудь. Но тут же его рот закрылся вокруг соска — жаркий, влажный, настойчивый, а пальцы оказались в трусиках и уже безжалостно двигались внутри, то ускоряясь, то замедляясь, поддразнивая.
Прервавшись на секунду, Пётр выдал хрипло:
— Ты сейчас кончишь, Танюш. — Он не спрашивал, он утверждал.
И она не выдержала. Волна накатила внезапно — от кончиков пальцев, сжатых в его волосах, до самых пят, прижатых к полу. Тело трясло, губы раскрылись в беззвучном крике.
Он не отпускал её, продолжая движение пальцами, продлевая спазмы, пока Таня не застонала, цепляясь за его плечи.
— Вот и всё… — прошептал он, и в его голосе звучало что-то между торжеством и одобрением. Затем насмешливо добавил: — Хорошая девочка.
Глава 22. Было хорошо.
Таня всё ещё упиралась спиной в стену, не чувствуя силы в ногах, часто дышала. Пётр неторопливо отпрянул от её груди и поднялся к лицу, коротко поцеловав в ямку над ключицей. Он хотел продолжения. Это было очевидно по тому, как напряглось его тело, по твёрдой руке, всё ещё прижимавшей её к стене. Этот контакт, вспыхнувший от злости и адреналина, дал ему лишь тень того, чего он жаждал. Но взгляд Тани прояснился слишком быстро — в нём не осталось ни страсти, ни даже привычной для неё ярости. Только пустота.Он бережно поправил её платье, сглаживая складки на тонкой ткани, и взял за руку. Их пальцы сплелись на мгновение, но Таня не ответила на сжатие — её ладонь осталась безжизненной, как у манекена.Их шаги гулко отдавались в пустых пролетах, сливаясь с далёкими звуками музыки из ресторана.
Такси ждали в тишине. Женщина стояла, понурив подбородок, с выражением пустой отрешенности. Пётр не так представлял их дальнейшее общение, надеясь, что томный вечер перейдёт в жаркую ночь. Когда машина подъехала, он всё же спросил:
— Мы бы могли поехать ко мне.
— Я устала, — Её слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Голос был тихим, осипшим, но в нём явственно читалось железо.
— Жаль, я вкусно готовлю завтрак, — с добродушной улыбкой ответил мужчина и потянулся, чтобы поцеловать её.
Но Таня отвела голову в сторону так, что ему удалось только мазнуть губами по холодной щеке. Она быстро проскользнула в салон и хотела закрыть дверь, но Пётр её придержал.
— Спокойной ночи, Таня. Было хорошо.
В ответ она почему-то вздрогнула, будто от удара. Он, напротив, хотел этой простой фразой вывести женщину из эмоционального оцепенения. Страсть, одержимость, почти животная похоть не приблизили мужчину к ней ни на шаг. Она была мокрой и кончила очень быстро, что не оставляло сомнений в предельной степени её желания. Но в том, что случилось между ними, было мало действительно интимного.
А ведь интерес Петра не ограничивался только сексом. Он желал заполучить её полностью — чтобы послушно лежала у него на плече, голая и разгорячённая, шептала что-то на ухо, смеялась, злилась. Зачем? Он и сам не знал. Отношения между ними были бы бесперспективной затеей. Но иногда люди просто хотят того, чего хотят.
Машина тронулась, и он смотрел вслед, пока красные огни стоп-сигналов не растворились в ночи. Затем развернулся и лениво побрёл обратно в ресторан, намереваясь снять напряжение порцией хорошего виски. Он ведь не получил разрядки, хотя был возбуждён до предела. И тело сейчас слегка потряхивало, отдавая в пах болезненной тяжестью.
За одним из столиков сидел Борис, пунцовый, потный, с мутными глазами и протягивал к нему руки, что-то мыча. Пётр прошёл мимо приятеля так, будто тот прозрачный. Он не боялся, что Борис затаит обиду, — завтра тот совершенно точно ничего не вспомнит, как бывало ни раз.