Пётр с грустью наблюдал, как первая заварка через узенькое отверстие стекала в специальный поддон. Примерно так же, по капле, иссякла всякая надежда провести время с женщиной, которую он давно желал.
Саймон разливал чай по кругу несколько раз, затем насыпал новую порцию листиков в чашу, снова заваривал, снова разливал. Пётр был вынужден признать, что китайцы, как одна из древнейших цивилизаций, действительно знают толк в пытках — и этого не отнять…
Глава 30. Прогулка по Пекину ч.1
Пёстрая какофония запахов — специй, яиц, овощей, какого-то мяса, чего-то приторного, сладкого, солёного, кислого — превращалась в одну болезненную, сногсшибающую волну и жестоко била по Таниным измученным рецепторам. Она помнила только то, как садилась в машину, чтобы утром обнаружить себя в кровати своего номера — в одежде, но с босыми ногами. Рядом на тумбе лежала резинка для волос и несколько шпилек. Такой странный провал в памяти случился впервые — ведь одним из несомненных достоинств «Маотай» было отсутствие обычной головной боли наутро.
Действительно, голова не болела, но уши закладывал какой-то неоформленный сознанием шум, будто от электромагнитных волн. Цвета вокруг казались контрастнее, чем есть, а запахи забивали дыхательные пути плотным, зловонным желе. В руках и ногах ощущалась слабость. Даже небольшой половник с жидкой, полупрозрачной рисовой кашей вызвал ломоту в запястье, когда женщина подняла его над тарелкой. Стакан апельсинового сока и чашка американо дополнили эту монашескую трапезу.
Большинство постояльцев мирно грелись в своих кроватях, в то время как Таня, измученная коротким беспокойным сном и сильной жаждой, поплелась в душ. И сейчас она грустно склонилась над своим столиком, всем видом выражая христианское покаяние, в полупустом зале столовой. Зачерпнула ложкой тёплую рисовую жижу, вздохнула и уставилась на неё с немым экзистенциальным вопросом.
Когда каша оказалась во рту, Таня удовлетворённо выдохнула. Идеально. Ни вкуса, ни запаха, ни текстуры. Живот благодарно заурчал.
Жаль, что не прошло и пяти минут, как в её уютный исцеляющий кокон бесцеремонно вторглись. Перед носом возникла двойная порция яичницы, бекон, сыр, тазик овсянки с джемом, йогурт, фрукты и несколько круглых рисовых пирожных в кунжутной обсыпке. А бодрая, отдохнувшая физиономия Петра напротив стала вишенкой на торте — или, скорее, косточкой от неё, застрявшей в горле…
— Доброе утро, солнышко! Как спалось? — Он даже успел побриться, пахло гелем для душа и ментолом.
— Ты всех знакомых женщин «солнышками» называешь? Чтобы имена не путать? — Таня начала заводиться, как аудиоколонка от наведённого на неё микрофона.
Пётр же продолжил увлечённо нарезать яичницу с раздражающей ухмылкой на лице.
— А когда спишь, ты такая добрая и покладистая — и совсем не хамишь.
Таня застыла, брови тревожно съехались к переносице. Она помнила, как распрощалась с китайцами по всем канонам этикета и села в машину самостоятельно. Это немного успокаивало. Дальнейшие события оставались в слепой зоне.
— Я заснула в машине? — рискнула предположить она.
— Нет, ты бодрствовала и даже убедительно трезво благодарила водителя за аккуратную езду.
— И что дальше? — Таня сделала несколько глотков сока, чтобы смочить пересохшее горло.
— Ты заснула в лифте, прислонившись к стенке… Как раз тогда, когда я нежно целовал тебя в лоб на прощание.
Пётр решил не сообщать, что прислонилась к стенке она не просто так, а скорее потому, что мужчина её туда вдавил. Целовал в шею, в затылок, везде, куда успевал дотянуться, жадно вдыхал запах за ушком. Грубо сжимал руками грудь, живот, бёдра, пытался стянуть короткий рукав платья к локтю, нащупать кромку белья на ягодицах. Он был абсолютно одержим и местами безумен — и ещё… уверен, что слышит её ответные стоны. Но когда, наконец, развернул её к себе, то с разочарованием понял, что Таня попросту отрубилась и могла уже много раз сползти по стенке, если бы не его энергичные приставания.
Вынув электронный ключ, намертво зажатый в её руке, он приподнял безвольное тело над полом и пронёс по коридору в номер. Не включая свет, уложил на кровать, снял босоножки и аккуратно вынул шпильки из волос. Пьяная голова подкидывала миллион аргументов, чтобы снять с неё и платье, но болезненные ощущения в паху напоминали, чем такая «забота» может закончиться. Пётр разрешил себе поцеловать её в губы и скоро ретировался.