— Разуверился! ставили диагноз в гостиных. Червями, видно, разочаровался.
— Или деньги кончились, добавляли практичные умы.
— Может, влюбился наконец? строили романтические догадки дамы. И старается приличнее выглядеть…
Но когда Ипполит Матвеевич стал выглядеть не просто приличнее, а совершенно обыкновенно, интерес к нему стал угасать стремительно. Новый синий сюртук оказался самым страшным его поступком. Он слился с толпой. Он начал ворчать о дороговизне, коситься на начальство, отзываться о прежних своих идеях с горькой усмешкой: «Эх, молод был, глуп…». Он, одним словом, выздоровел.
И вот тут город Глупов. постиг жестокий кризис. Лечение внезапно закончилось. Пациент, так сказать, выписался, став таким же серым, забитым и скучным обывателем, как и все они. И что же? Скука, прогнанная было усиленной терапией, вернулась. Вернулась не одна, а с троюродными сестрами, раздражением, опустошенностью и чувством какой то неловкой вины, которую никто не хотел в себе признавать.
«Синдром отмены» проявился во всей красе. Чиновники, лишившись утренней темы для пересудов, засыпали за конторками еще крепче. Дамы, оставшись без «шелкопряда», снова принялись за платье предводительши, но старые косточки уже не так хрустели, и процесс не доставлял прежнего удовольствия. Молодые люди погрузились в тоску еще более беспросветную, ибо на собственном опыте убедились, что даже самое яркое развлечение, конечно, а обыденность, бесконечно.
В воздухе повис невысказанный, но всеми ощущаемый вопрос: «И что теперь?». Город, подобно больному, снятому с сильнодействующего препарата, испытывал ломку. Ему было худо. Ему срочно требовалась новая доза. Новая жертва. Новый живой проект, который можно было бы разобрать по косточкам, чтобы вновь почувствовать прилив сил, занятость и свое душевное здоровье на фоне чужого, мнимого, нездоровья.
Охота, едва утихнув, должна была начаться снова. И взоры обывателей, тоскливо блуждающие по улицам, уже невольно искали в толпе хоть кого нибудь, кто выделялся бы хоть чем нибудь: странной походкой, нелепой шляпой, тихим, сосредоточенным видом… Ведь лекарство от скуки, раз найденное, уже нельзя было забыть. Оно стало необходимостью. А раз так, значит, где то рядом обязательно должен был оказаться новый целитель, готовый бескорыстно принести в жертву свое душевное спокойствие ради общего блага. Или, говоря проще, новый чудак.
Часть II. Рецидив
Глава 1. В поисках новой жертвы
После выздоровления Ипполита Матвеевича город Глупов. переживал тяжелые дни. Скука, вернувшись, казалось, впитала в себя все прежние запасы терпения и теперь властвовала безраздельно, с удвоенной, мстительной силой. Разговоры стали еще бессодержательнее, зевота, еще заразительнее, а томительность бытия достигла таких глубин, что даже ворчать было лень. Все ждали чего то. Какого то знака, события, хоть малейшего повода для встряски.
И знак, разумеется, явился. Ибо мир, как известно, всегда заботится о равновесии: если где то убывает терпение, то в другом месте непременно должна прибыть чудаковатость.В поле зрения общества, томимого «синдромом отмены», попала девица Анфиса Петровна Клюквина, проживавшая с престарелой теткой и младшей сестрой Лизой в небольшом домике с мезонином на Тихом переулке. В узком семейном кругу ее называли «Ягодкой», за румянец на бледных щеках и маленький, собранный рот.
«Болезнь» Анфисы Петровны была обнаружена случайно, но с той самой незаурядной проницательностью, которую развивает в людях хроническая праздность. Однажды, на благотворительном базаре в Дворянском собрании, она выставила на продажу свои работы. Это были не простые вышивки, а целые композиции. Кошелек в виде аппетитной, но явно сказочной тыквы с вышитой бисером удивленной рожицей. Несессер, украшенный пейзажем швейцарских Альп, которые она знала лишь по картинкам на конфетных коробках. И, что было всего страннее, гербарий. Но не из цветов, а из… листьев. Листья обыкновенные, кленовые, дубовые, березовые, были аккуратно высушены и наклеены на бархатные страницы альбома, а под каждым выведено бисерными буковками нечто вроде: «Дуб черешчатый. Собран в парке. Навевал мысли о вечном» или «Подорожник. У забора. Целебен и неприхотлив, как истинная добродетель».
Для Глупова, где высшей поэзией считался альбомный стишок про розу и соловья, а философия ограничивалась сентенцией «Что имеем, не храним, потерявши, плачем», это было деяние, граничащее если не с безумием, то с возмутительной странностью. И общество, умирающее от тоски, ухватилось за него. В Анфисе Петровне увидели идеального пациента.
Она была, во первых, беззащитна: тихая, небогатая девица без сильного покровительства. Во вторых, странна: ее занятия были абсолютно бесполезны с точки зрения практического городского ума. И, в третьих, что самое важное, она не могла дать отпор. В ней не было и тени того назойливого, суетливого энтузиазма, что был у Шелкопряда. Она просто делала, тихо, сосредоточенно, уйдя в себя. А такая мишень, самая удобная.
В салонах уже начали перешептываться.
— Слышали про Клюквину, про старшую? Листья в книжку клеит. И бусинками подписывает.
— Да что вы? И зачем это?
— А кто ее знает… От скуки, должно быть. Или ум не в порядке…
— Ягодкой ее зовут… Ягодка то, ягодка, да, видно, с гнильцой.
Оживление было пока робким, осторожным, как первый зонд хирурга, нащупывающий больное место. Но все чувствовали: лекарство найдено. Оставалось лишь поставить точный диагноз и начать курс. И, как водится, нашелся свой доктор, готовый дать болезни звучное имя.
Глава 2. «Ягодка бездельница, оп оп оп»
Творцом нового диагноза, как и следовало ожидать, выступил князь Чичищев, остряк и праздный философ, чей ум, подобный пустой, но звонкой медной монете, был способен производить шум, совершенно несоразмерный своей внутренней ценности. Он застал Анфису Петровну в доме предводительницы на очередном благотворительном чае, где она, забившись в угол, пыталась незаметно вышить бисерную мушку на крышечке ридикюля.
Чичищев понаблюдал за ней минут пять, прищурив свой масленый глаз. Он видел, как тонкие пальцы девицы с болезненной сосредоточенностью нанизывали бусину за бусиной, как ее губы шептали что то неслышное, а взгляд был прикован к узору с таким упорством, будто от этого зависели судьбы империй. И в нем, в князе, что то екнуло, не сострадание, нет, а та самая радость открывателя, которая осеняет алхимика в момент, когда он наконец находит верное соотношение ртути и серы.
Он громко кашлянул, привлекая внимание собравшегося общества, и изрек, медленно и смакуя каждое слово:
— Батюшки мои… Да она же… она же, извините за выражение, бездельница!
В салоне повисла тишина, столь же густая и сладкая, как взбитые сливки. Дамы замерли с поднесенными к полуоткрытым ртам чашками.
— Как так бездельница, князь? прошептала наконец советничиха Пересмехина, и в ее шепоте слышался восторг предчувствия.
— Да вот же, бездельничает с! воскликнул Чичищев, сделав шаг вперед и изящным движением трости указав на руки Анфисы Петровны. Взгляните! Бисер теребит! Иглой ожесточенно тычет, бусину за бусиной нанизывает… Труд, сударыни, сизифов! Бесполезнейшее занятие для услаждения взора и убиения времени.