Это ж надо: целый день сидеть и… бездельничать с!
Анфиса Петровна побледнела, как ее же полотно, и игла выскользнула у нее из пальцев, рассыпав по полу разноцветный бисер, маленькие, яркие слезы. Но общество уже не смотрело на нее. Оно смотрело на Чичищева, на своего нового пророка. А тот, войдя в раж, откашлялся и пропел на манер уличной шарманки, пританцовывая и прищелкивая пальцами:
— Ягодка бездельница, оп оп оп! Бисером тюкает, бум бум бум!
Слово было найдено. Оно было гениально. Оно соединяло в себе все: милую, домашнюю кличку «Ягодка» и грубое, площадное «бездельница», а бессмысленное «оп оп оп» завершало образ, превращая живую девушку в механическую куклу, в заводную игрушку для потехи. Это был не просто смех, это была формула. Ритуальная формула для изгнания скуки.
Эпидемия началась мгновенно. Фраза, будто пробравшийся в кровь яд, разнеслась по городу с быстротой чумы. Ее бормотали лакеи, разнося визитные карточки: «Ягодке бездельнице, оп оп… ой, то есть барышне Клюквиной». Ею перебрасывались чиновники в канцеляриях, скучая над бумагами: «Что, Иванов, как дела?» — «Да вот, как Ягодка бездельница: оп оп оп, бумажку за бумажкой». Ее выводили мелом на заборе у дома Клюквиных. Ею клеймили любое проявление кропотливого, несуетливого труда: «Ты что это, братец, как Ягодка, целый день над отчетом сидишь? Оп оп оп?»
Терапия вступила в системную фазу. Теперь это был не просто пересуд, а целый язык, на котором все общество говорило о своей тоске и избавлялось от нее. Скука отступала, уступая место сладкому, общему чувству правоты и занятости. Они не просто смеялись, они лечили. Лечили странную, тихую девушку от ее странности, возвращая ее, в своих мечтах, в лоно нормальности. Каждое «оп оп оп» было уколом вакцины против их собственной духовной немощи.
Анфиса Петровна перестала выходить из дома. Но это лишь подлило масла в огонь.
— Заперлась, бедняжка, вздыхали в гостиных, и в этих вздохах не было ни капли жалости, а одно чистое, клиническое любопытство. Совсем забездельничалась, надо понимать. Оп оп оп.
Чичищев же стал героем дня. Его остроту повторяли, ему завидовали, его благодарили взглядами. Он же, довольный, как пациент после удачно проведенной кровопускательной процедуры, лишь потирал руки и твердил: «Пущай выздоравливает, пущай… Общим трудом исцелим!». Он и представить не мог, что его шутка формула, это не лекарство, а симптом куда более страшной болезни, уже пустившей метастазы в душах всех жителей города.
Глава 3. Осложнения
Бывают яды, что действуют не только на того, в чью чашу их подлили, но и на того, кто, стоя рядом, вдыхает их испарения. Терапия, столь благотворная для большинства обывателей, дала неожиданный и крайне неприятный побочный эффект. Его носителем оказалась младшая сестра Анфисы Петровны, Лизавета, Лиза.
Лиза была во всем противоположностью сестре. Где Анфиса тиха и мечтательна, Лиза обладала ясным, острым умом и наблюдательностью хищной птицы. Она не вышивала, не клеила гербарии, а читала книги, не романы, а книги по истории, да еще и на французском, что в городе Глупов. считалось для девицы предосудительным занятием. Она молчала, когда все говорили, и смотрела, когда все смеялись. И именно она первой увидела механизм во всей его отвратительной наготе.
Сначала она просто злилась. Злилась на мальчишек, выкрикивающих «оп оп оп» под их окнами. Злилась на тетку, которая, вместо того чтобы защитить, вздыхала: «Ох, Анфисушка, ну что за странности, сама людей на смех подставляешь…». Злилась на лживые соболезнующие улыбки в гостиных. Но злость, чувство горячее, а Лизе было холодно. Ледяной холод проник в нее, когда она осознала систему.
Она увидела, как это работает. Не просто насмешка, а целый ритуал. Как человек, произносящий эту дурацкую формулу, мгновенно чувствует свое превосходство. Он не просто смеется, он диагностирует. Он не просто обижает, он лечит. И в этом возведенном в принцип бессердечии, в этой массовой, самодовольной жестокости, прикрытой маской общественной пользы, Лиза увидела нечто чудовищное и больное. Болезнь была не в сестре, сидящей над бисером. Болезнь была в них.