Во всех этих веселых, оживленных, «занятых делом» людях.
Однажды, за чаем у соседок, где снова зашла речь о «бедной, совсем задерганной Ягодке», Лиза не выдержала. Она не кричала, не плакала. Она просто подняла на хозяйку дома, болтливую помещицу Глумову, свои большие, спокойные и теперь ледяные глаза и сказала тихо, но так, что все услышали:
— Вам бы, Марфа Петровна, не ее жалеть. Вам бы своих червей шелковичных пожалеть.
— Каких еще червей? опешила та.
— Тех самых, что у вас в головах завелись, отрезала Лиза. И которые вас поедом едят от скуки. Сестра хоть бисером занимается, а вы… вы только чужими несчастьями. И называете это лечением. Смешно.
В салоне повисла гробовая тишина. Это было неслыханно. Это была не дерзость, это была крамола. Это был вызов всей системе. Помещица Глумова покраснела, побледнела и хлопнула в обморок, что, впрочем, было ее привычным тактическим приемом. На Лизу смотрели как на сумасшедшую. Но в ее словах прозвучала неприкрытая правда, и от этого стало не по себе. Впервые кто то назвал их не «обществом», не «терапевтами», а… больными. И что самое ужасное, назвал спокойно, с холодной уверенностью патологоанатома.
С этого дня Лиза стала изгоем. Но ее это, казалось, лишь укрепляло. Она перестала выходить вовсе, наблюдая за улицей из окна мезонина. В ее молчаливом, презрительном наблюдении была сила, которой боялись. Она была живым укором, немым свидетелем, и ее холодный, аналитический взгляд будто вскрывал нарывы на душах обывателей. Теперь, насмехаясь над Ягодкой, каждый невольно оглядывался, не стоит ли где в тени ее сестра с этими страшными, все понимающими глазами.
Терапия продолжалась, но в нее вкралась трещина. Появился свидетель, который видел не симптомы, а саму суть болезни. И это осложнение не сулило городу. ничего хорошего. Ибо если механизм осознан, он либо ломается, либо, что гораздо страшнее, начинает работать с удвоенной, слепой жестокостью, пытаясь уничтожить того, кто осмелился его разглядеть.
Глава 4. Эскалация
Охладев к словам, общество, движимое внутренней потребностью в более сильных ощущениях, перешло к действиям. «Терапия» из области психологической стала материальной, из словесной, тактильной. Это был закономерный шаг в развитии любой эпидемии: вирус мутировал, становясь агрессивнее.
Все началось с «невинных шуток». В почтовый ящик у дома Клюквиных кто то подбросил сверток с высохшими листьями крапивы и подписью из вырезанных из газет букв: «Для гербария. Жгучая мысль». Смеялись все, даже почтальон, вручавший посылку. Потом в калитку стали подкладывать мертвых жуков, майских, божьих коровок, усачей. «Живой материал для вдохновения, оп оп оп!», будто говорили эти мелкие, безжизненные тельца.
Но кульминацией, перешедшей все границы приличия и даже простой человечности, стало событие с альбомом. Анфиса Петровна, вопреки всему, продолжала свое тихое дело. Она завела новый, самый красивый альбом с бархатной обложкой и начала заполнять его листьями осеннего клена, каждый из которых был неповторим. Альбом этот она по неосторожности оставила на скамейке в их маленьком садике, выбежав на звонок тетки. Когда же вернулась, альбома на скамейке не было.
Его нашли через час. Нашли в соседнем переулке, в луже. Бархатная обложка была испачкана грязью, а страницы… Страницы были не просто вырваны. Каждый бережно наклеенный листок был изодран в мелкие клочья. Острым перочинным ножом или просто яростными пальцами. На первой странице, на месте, где должен был быть первый кленовый лист, углем было начертано то самое, ненавистное: «Я.Б.О.П.», «Ягодка бездельница, Оп Оп Оп».
Анфиса Петровна не закричала. Она села на землю возле этой лужи, на мокрый от дождя булыжник, и молча смотрела на изодранные остатки своего мира. А потом, так же молча, поднялась, собрала грязные клочья и унесла в дом. С того дня она перестала выходить в сад. Свет в ее комнате горел все реже.