Весть об этом «фарсе», именно так это было названо, мгновенно облетела город. И общественная реакция была показательной.
— Ну, что за варварство! качали головами в салонах, но в голосах их слышалось не возмущение, а странное, возбужденное оживление. Конечно, бедная девушка… но и сама виновата. Зачем выставлять напоказ свои странности? Дразнить людей?
— Молодежь расшалилась, вздыхали старшие чиновники, и в их вздохе была та же снисходительность, что и к шалостям щенка. Нехорошо, конечно, но… энергично. Не сидят сложа руки.
— Слышали, альбомчик то ее… хе хе… в клочья? перешептывались за углом. Говорят, она его из лужи собирала, как голубка печальная. Оп оп оп.
Жестокость не осудили. Ее легитимизировали. Общество, упиваясь своей безнаказанностью и жаждая все более острых «доз» против скуки, фактически дало право на дальнейшие действия. Ведь если цель, исцеление больной от ее чудачеств, то разве не все средства хороши? Разве суровость не есть продолжение милосердия?
В городе запахло настоящим скандалом, но скандалом веселым, пикантным, долгожданным. Все с нетерпением ждали, что же будет дальше? Сломается ли Ягодка окончательно, признав правоту «терапевтов»? Или совершит что нибудь еще более нелепое, даруя обществу новые порции занимательного материала?
Никто, конечно, не думал о том, что у жестокости, как и у скуки, есть свой предел насыщения, за которым начинается нечто иное, нечто тихое, непоправимое и уже совершенно не смешное. И что следующий «пациент», которого город выберет для своего лечения, может оказаться не беззащитной девицей, а кем то, кто не позволит себя лечить.
Часть III. Эпидемия
Глава 1. Новый пациент
Город Глупов, опьяненный собственной безнаказанностью и уже не способный остановиться в поиске новых «доз», ждал, что следующей жертвой станет Лиза, ее холодное презрение раздражало и манило. Но судьба, обладающая чувством мрачного юмора, послала им нечто совершенно иное.
В один пасмурный вторник в город прибыл отставной майор Брудастый. Он прибыл тихо, без шума, занял два небольших меблированных покоя на Болотной улице и сразу же стал частью городского пейзажа, но частью, которая не складывалась в общую картину. Он был подобен гранитному валуну, невесть как закатившемуся на ухоженную лужайку.
Майор был высок, сух и прям, как шомпол. Лицо его, вот что поражало более всего, казалось вырезанным из старого, темного дуба. Черты были крупные, резкие, но совершенно неподвижные. Ни одна мышца не дергалась. Даже когда он чему то удивлялся, а удивлялся он редко, его брови не ползли вверх, а широко раскрытые глаза не меняли выражения. Это был тяжелый, непроницаемый взгляд человека, который видит все, но не считает нужным реагировать. Он ни с кем не знакомился, не посещал клуб, не появлялся на приемах. Он молча ходил по делам, молча обедал в трактире, молча сидел у окна, глядя на улицу своим каменным взглядом.
И общество, изголодавшееся по новому «проекту», мгновенно набросилось на него. Но, о ужас!, их инструменты не работали.
Первым попытался Чичищев. Подкатив к майору в трактире с самой сладкой улыбкой, он пустил в ход свою лучшую шпильку о погоде, сравнив ее с нравом некоего генерала, «который все хмурится, но так ни разу и не разразился». Майор Брудастый медленно перевел на него свои стеклянные глаза, помолчал ровно столько, чтобы у Чичищева засохла на губах улыбка, и произнес глухим, лишенным всяких модуляций голосом: «Так. Вы сказали». Затем встал и вышел. Чичищев остался сидеть, чувствуя себя не остроумцем, а мальчишкой, которого только что выпороли и не удостоили даже гнева.
Попробовали дамы. Начали с жалости: «Бедный, одинокий, должно быть, несчастный в личной жизни… И лицо какое то… деревянное. Наверное, от горя». Но миф о несчастной любви разбился о полное отсутствие каких либо подтверждений. Майор не пил, не вздыхал по ночам, не писал писем. Он просто был. И его молчаливое, равнодушное присутствие начало действовать на нервы.