Тогда пустили в ход тяжелую артиллерию, сплетню. Ее запустил тот же Чичищев, оправившись от первого поражения: «А что, господа, если это не лицо? Что если у него там… органчик? Как у того гоголевского? В голове то? Он же не разговаривает, а издает звуки. И лицо не двигается. Ясно как день!».
Сплетня прижилась. В городе зашептались: «У Брудастого в голове органчик. Всего две пластинки: „Так точно“ и „Никак нет“». Но странное дело, раньше подобная история, вспомнить того же учителя, вызвала бы хохот и волну веселых интерпретаций. Теперь же она не казалась смешной. Она казалась жуткой. Потому что майор был не смешным чудаком, а необъяснимой аномалией. Он был зеркалом, поставленным перед обществом, но зеркалом темным, не отражающим их улыбок, а лишь возвращающим их же искаженные, зловещие гримасы.
Терапия против него не работала. Его нельзя было осмеять, потому что он не реагировал на насмешки. Его нельзя было разжалобить. Его нельзя было даже толком обсудить, о нем не было никаких «косточек», которые можно было бы перемыть. Он был цельным, монолитным и абсолютно неуязвимым для их оружия. Он был не пациентом. Он был диагнозом, поставленным им самим. Диагнозом их собственному ничтожеству.
И скука, которую так тщательно «лечили», вернулась. Но это была уже иная скука, тревожная, беспокойная, полная неясного страха. Лекарство перестало действовать, и болезнь, загнанная вглубь, готовилась к новому, уже отчаянному витку.
Глава 2. Бунт «лекарей»
Лишенное привычного лекарства, общество впало в истерику. Это была паника сапера, у которого отобрали щуп, когда он уже привык, что земля под ногами сплошь начинена минами чудаками, безопасными для обезвреживания. Майор Брудастый стоял посреди их мира, как неразгаданный и потому враждебный иероглиф. Его молчание было громче любого смеха, а его неподвижность, унизительнее любой насмешки.
«Терапевты» почувствовали себя больными в самом прямом смысле. Их мучил зуд невысказанных острот, томила жажда обсуждения, которую не мог утолить этот дубовый человек. Они пытались «лечить» его с удвоенной энергией, но их действия, лишенные мишени, становились абсурдными и обращались против них самих.
Чичищев, как главный специалист по курьезам, объявил майору личную войну. Он караулил его у крыльца, сыпал завуалированными колкостями, разыгрывал целые комические сценки в его присутствии. Брудастый проходил мимо, словно не замечая ничего, и лишь раз, когда князь, изображая невиданную птицу, неловко оступился и чуть не упал в лужу, майор на мгновение остановил на нем свой тяжелый взгляд. Взгляд был настолько пустым, настолько лишенным даже тени оценки или насмешки, что Чичищеву стало физически дурно. Он понял: для этого человека он не враг, не шут, не раздражитель. Он, ничто. Воздух. Пыль на сапоге. Это осознание было страшнее любой обиды.
Дамы, отчаявшись найти «романтическую подоплеку», решили, что майор, колдун. Или по меньшей мере масон. «Оттого и молчит, и лицо не двигается, скрывает тайные знания!» шептались они. Но и эта версия не давала утешения, а лишь нагнетала страх. Теперь, проходя мимо его окон, они крестились тайком, а не хихикали.
Скука, лишенная выхода, переродилась в панику. И город, словно бы мстя сам себе за нарушение негласных правил игры, начал порождать настоящий, невымышленный абсурд. Началось с мелочей. У почтмейстера, самого активного распространителя сплетен про «органчик», любимый попугай, умевший кричать «Дурак!», вдруг онемел. Совершенно. Ветеринар только разводил руками. Потом у советника Гниломедова, известного остряка, в саду все тыквы выросли кривыми и горькими, будто скорчившими отвратительные рожи. А затем случилось нечто из ряда вон: в канцелярии, где главным развлечением было разбирать почерк майора, его редкие официальные бумаги писались угловатым, бездушным почерком, все чернильницы в одну ночь засохли, превратившись в комки черной, зловонной смолы. Суеверный ужас пополз по городу. Шептались, что это майор «наводит порчу», что он не человек, а некая карающая сила, явившаяся в ответ на их мелкие грешки. Грешки эти, впрочем, уже не казались такими уж мелкими. В памяти невольно всплывали образы: бледное лицо учителя Вертоградова, гаснущее, как свеча; изодранные клочья гербария в луже; застывшая, полная холодного презрения фигура Лизы в окне мезонина.
Бунт «лекарей» против неуязвимого «пациента» обернулся бунтом их собственной совести, той самой, существование которой они так яростно отрицали, считая ее ненужным атавизмом. Майор Брудастый ничего не делал. Он просто был. Но его присутствие оказалось катализатором, вскрывшим гнойник, который все они так усердно «лечили» на других. Теперь стало ясно: болезнь была не в чудаках. Болезнь была в них. А против этой болезни у них не было ни лекарства, ни иммунитета.
Глава 3. Исход «Ягодки» и приговор Лизы
Пока общество корчилось в судорогах бесплодной ярости перед майором Брудастым, в доме Клюквиных произошла тихая развязка. Анфиса Петровна, та самая «Ягодка бездельница», окончательно угасла. Она не плакала, не жаловалась, она просто перестала вставать с постели, отвечая на вопросы тетки и сестры лишь слабым движением ресниц. Ее тихий, самодостаточный мир был растоптан, и сил выстроить новый не осталось. В ее молчании был крик, которого никто не услышал, вернее, не захотел услышать.
Именно в эти дни Лиза приняла решение. Она действовала с холодной, безжалостной решимостью, которая рождается не из горя, а из полного и окончательного презрения. Найдя в старых бумагах адрес дальней родственницы игуменьи в затерянном северном монастыре, она написала письмо. Короткое, без жалоб, с просьбой о приюте для «страждущей души». Ответ пришел удивительно быстро: «Пусть приезжает. У нас тихо».
Оформляя отъезд сестры, Лиза столкнулась с первым проявлением чего то, отдаленно напоминающего раскаяние. Чиновник, выдававший подорожную, узнав фамилию, смущенно крякнул и пробормотал, не глядя ей в глаза: «Сестрица ваша… того… поправляется? Слыхал, нездоровится…». В его голосе сквозь привычную канцелярскую скорлупу пробивалась неуверенная, трусливая жалость, не к Анфисе, а скорее к самому себе, к тому неприятному осадку, что остался после всей истории.
Лиза посмотрела на него тем своим ледяным, все понимающим взглядом и сказала четко, разделяя слова, будто вколачивая гвозди:
— Она не поправляется. Она уезжает. Потому что здесь ее травили, как дикого зверя в загоне, чтобы вам не было скучно. Поправляйтесь вы.
Чиновник побледнел, закашлялся и, торопливо запечатав бумагу, сунул ее ей в руки, словно от чего то горящего.
Весть об отъезде Анфисы Петровны облетела город со скоростью, достойной лучших сплетен. И вызвала странную, двойственную реакцию. С одной стороны, облегчение. Неудобная, будоражащая совесть «пациентка» исчезала сама собой. С другой, эта внезапно образовавшаяся пустота была непривычной и тревожной. Впервые их «терапия» привела не к «выздоровлению», как с учителем, а к исчезновению. Это было уже не развлечение, а по настоящему щекотливое дело.
На проводы, разумеется, никто не пришел. У подъезда стоял лишь одинокий возок, да тетка, всхлипывая, укутывала Анфису в одеяла. Лиза, уже посадив сестру, обернулась и окинула взглядом знакомую, ненавистную улицу. Ее взгляд упал на соседнее окно, где, припав к стеклу, виднелись любопытные физиономии советничихи Пересмехиной и ее гостей.
Тогда Лиза сделала шаг вперед. Она не кричала. Ее голос, чистый и острый, как лезвие, легко достиг окон.
— Вы смотрели? спросила она. Смотрите же. Запоминайте. Это вы ее сюда проводили. Все вы. Каждый, кто смеялся, кто повторял эту дурацкую дразнилку, кто подбрасывал в ящик свою дрянь. Вы думали, что травите чудачку? Вы травили человека. И теперь вам кажется, что с вами все в порядке? Нет. Вы, убийцы. И вы останетесь здесь, с этим. А мы, уезжаем.
Она повернулась, вскочила на подножку, и возок, звякнув колокольцем, тронулся с места, увозя в северную мглу бледное, безжизненное лицо Анфисы Петровны и не обернувшуюся, прямую как струна фигуру ее сестры.