Слова Лизы не вызвали гнева. Они повисли в воздухе города тяжелым, ядовитым смогом. Их нельзя было опровергнуть анекдотом или объявить истерикой. Они были простым, неопровержимым констатацией факта. И впервые за всю историю «терапии» в душах некоторых, очень немногих, обывателей шевельнулось что то, отдаленно напоминающее укол совести. Он был слабым, мгновенным, и они поспешили заглушить его привычными мыслями: «Сама виновата… преувеличивает… нервная барышня…». Но семя было брошено. И почва для него, удобренная страхом перед майором Брудастым, оказалась не такой уж бесплодной. В городе начал вызревать новый, незнакомый плод, чувство вины. И он был горше любой скуки.
Глава 4. Финал. Немая сцена.
Майор Брудастый исчез так же внезапно и необъяснимо, как и появился. Однажды утром хозяин меблированных комнат обнаружил покои пустыми. Вещи убраны, счет оплачен, ключ лежал на столе. Ни записки, ни намека на причину отъезда. Он просто испарился, оставив после себя не разгадку, а леденящее чувство неразрешенной тайны и собственной незначительности. Город попытался было вздохнуть с облегчением, наконец то этот давящий камень свалился с души!, но облегчения не последовало. Осталась пустота, но уже не та, творческая, жаждущая наполнения, а пустота выжженной земли.
Эпидемия скуки не была побеждена. Она была загнана вглубь, затаилась, сменив кожу. Теперь это была не просто тоска, а тоска, отравленная осознанием. Осознанием того, что «терапия» была игрой с ядом, что смех их был плотоядным, а занятость, палаческим ремеслом. Учитель Вертоградов стал заурядным пьянчужкой. Анфиса Клюквина нашла приют за монастырскими стенами, где тишина была иного, не враждебного свойства. Лиза уехала, бросив в лицо городу свой страшный приговор. Майор Брудастый растворился, не удостоив их даже прощальным взглядом.
Общество вернулось к своему болоту. Но болото это было уже иным. Воды стоячие, тина на поверхности, но на дне его теперь лежали осколки разбитых судеб, как потопленные камни. Чиновники снова спали за конторками, но сон их стал тревожным, прерывистым. Дамы перемывали косточки, но в паузах между словами теперь висело тяжелое молчание, которое уже не хотелось заполнять. «Золотая пустота» молодых людей томилась с удвоенной силой, ибо томиться теперь было не от отсутствия впечатлений, а от их горечи.
Яд остался в них. Лекарство, как и предсказывала своим холодным умом Лиза, оказалось страшнее болезни. Они травили человека, чтобы развлечься, и эта травля навсегда изменила химический состав их собственных душ. Они были больны не скукой, а собственной бесчеловечностью, и против этого недуга не было терапии.
Князь Чичищев, тот самый, что дал имя «лекарству», стоял у окна своего кабинета, глядя на пустую, пыльную улицу. Вечерний свет лился уныло и косо, не озаряя, а лишь подчеркивая убожество пейзажа. На лице остряка не было ни тени былого оживления, лишь усталая гримаса, похожая на ту, что остается на маске после карнавала.
Он поднес к губам стаканчик с водкой, выпил, поморщился. В тишине комнаты его собственное дыхание казалось ему чужим и громким. Он снова посмотрел на улицу, где ничего не происходило и не могло уже произойти ничего, что заинтересовало бы его. И тогда, безо всякой мысли, без желания пошутить или кого то унизить, просто чтобы заполнить давящую тишину внутри себя, он тихо, сипло пробормотал, будто откашливая застрявшую в горле кость:
— Оп оп оп...
Звук повис в воздухе и разбился о стекло. Он не вызвал улыбки. Он не нес облегчения. Он был лишь звуком, пустым, механическим, симптомом рецидива неизлечимой болезни. Князь поморщился, отшатнулся от окна, словно испугавшись собственного голоса, и налил себе еще один стаканчик. Но уже было ясно, что ничто не сможет заглушить этот тихий, навязчивый стук в висках. Стук собственной опустошенности.
Так и живут люди, силясь изгнать пустоту из души тем, что выскребают ее из души ближнего; и не ведают, что выскребанная пустота, как злой дух, возвращается в семерице, обращая в прах и яд самую их попытку быть человеком.
Конец.