«По-хорошему нужно передать дело кому-то из коллег. Я необъективен, думаю лишь о своих желаниях. Идиот!»
Яков схватился за голову и ещё долго недвижимо стоял под водой, упираясь в стену локтями. Он стал отчётливо понимать, что переживает за Лану и хочет её полностью опекать. Он окончательно, по-человечески вовлёкся в её историю, чего делать в его деле категорически нельзя. Мужчина понимал, что это погубит их обоих, но пока не знал, как справиться с порывами к влечению.
В конце концов, откровенно говоря, он первый раз столкнулся с тем, что его открыто подбили подтасовывать факты и врать. А ещё заставлять других говорить как удобно, а не как было на самом деле. Яков не знал, как поступить. Он был потерян, обескуражен, раздосадован профессией и одновременно сражён образами из сна. Приятное впечатление немного отрезвлялось состоянием безысходности.
***
День выдался томительно долгим, тягучим, будто смола. Инспектор чувствовал себя рассеянно, никак не мог собраться. Разные мысли то и дело отвлекали его. Дошло до того, что он всерьёз решил бросить всё и уволиться, но вовремя опомнился.
«Что изменит мой уход? Я лишь немного опережу время».
Видения из сна никак не выходили из головы, и к концу рабочего дня инспектор был полон решимости отправиться не домой, а к Лане Николаевне. Даже подходящий повод нашёлся — забрать картину, предназначающуюся ему. Не просто так же Лана хотела подарить её именно инспектору и не стала настаивать на том, чтобы он забрал полотно в тот день.
«Это был путь к предлогу о встрече. Оставшийся повод, не иначе».
Лана Николаевна отрыла инспектору почти сразу, будто стояла около двери, ожидая его. Даже не спросила, кто так настойчиво стучит в вечерний час.
Было так странно видеть её наяву. Яков долго смотрел в зелёные большие глаза, такие глубокие, оттенённые тем самым платьем-рубашкой изумрудного цвета, в котором инспектор застал девушку в окне. Волосы Ланы снова были расплетены, струясь по телу. Вид точно у русалки в тине морской. Она была такой тоненькой и… винтажной, что ли. Яков не мог найти подходящего слова. Как фантазия, видение из сна, сошедшая с иллюстрации в энциклопедиях о сказочных фейри. Торчащие между прядей ушные раковины как будто подтверждали это сравнение.
— Вы зачастили, инспектор, — бесстрастно пробормотала Лана, пропуская Якова войти. — Я завариваю чай. Будете?
— Разве что кофе.
— Купила настоящий молочный улун. Точно не будете?
Яков покачал головой, на что девушка пожала плечами. Она провела его в свою комнату и так же молча оставила ждать себя. Присев на краешек мягкой кровати, инспектор поймал себя на неловкой мысли о том, что он забыл здесь. Будто робкий парень-гимназист, впервые пришедший к однокласснице. Волнение никак не отступало. Яков ощутил, что уже и не вспоминает о поставленной задаче, а просто ждёт чего-то, сам не зная чего. В голове лишь витали похабные картинки, и дабы отвлечь себя, инспектор стал рассматривать комнату Ланы.
Односпальная, с вырезанными на дереве узорами на спинке, видимо, ещё со времён студенчества её матери, кровать с пышной периной, которые уже давно не делают, письменный стол с ноутбуком, который не вписывался в общую картину, полки старых книг, трельяж с навешанными на овальном зеркале бусами из янтаря.
Вся квартира, в которой жила девушка, была темной, необычной. Люди давно стараются перебраться в новостройки с минималистичным ремонтом и солнцем, но в этой квартире царило почти захламление. Но, по крайней мере, захламление историческое. Эта треснувшая местами, фактурная штукатурка на стенах, деревянные, выкрашенные коричневой краской ставни окон, узорные занавески. Все эти вещи подходили Лане. Дополняли её. Или, наоборот, она наполняла их душой. Наверное, такое окружение и должно быть у настоящего живописца. Яков отметил, что многочисленные самодельные куклы, которые смутили его, когда он первый раз приехал на место происшествия, исчезли, без них обстановка в квартире освежилась, перестала быть безвкусной.
— Пока делала чай, показалось, что мне привиделось, что вы приходили.