***
Якову не удалось переубедить Лану Николаевну. Он чувствовал себя уязвлённым, обиженным, не переставая мысленно ругать себя за мальчишескую глупую влюблённость. Он едва сохранил лицо. И теперь казалось, что Иво был более зрелым по сравнению с инспектором.
Настроение было на нуле. Яков вернулся в участок на следующий рабочий день к обеду. В окна светило ослепительно яркое, отражающееся от белого снега солнце. Первый солнечный день в начале зимы будто ознаменовал конец дела о смерти Нины Степановны. Инспектор распорядился перенести все завалявшиеся папки из кабинета в архив и, войдя в чистый, теперь просторный кабинет, в котором больше не пахло запрелой бумагой, облегчённо вздохнул. Единственный повод для рабочей радости.
Оставив личные вещи в тумбочке у компьютерного стола, мужчина решил заварить молочный улун, который купил утром по пути на работу. Настоящего зелёного китайского чая в обычном супермаркете не нашлось, пришлись взять аналог в пакетиках. Помещение так называемой кухни находилось через коридор от кабинета Якова, и пока инспектор дошёл до него, каждый коллега, что кивал ему и жал руку, мерил его каким-то лукавым, ехидно-пытливым взглядом. Будто он в один миг стал знаменитостью жёлтой прессы, что за его спиной все перешёптывались и отпускали издевательские смешки. Это насторожило мужчину, ведь он столько лет оставался невидимкой в кругах коллег.
В кухне Яков застал своего коллегу старшего инспектора Владимира Алексеевича. Тоже молодого, но более общительного, амбициозного и холёного. Владимир уже имел свой загородный дом и джип, причём без помощи богатой жены. Он был на хорошем счету у начальства из-за большой раскрываемости дел и имел безупречную репутацию.
— О, привет! — Владимир пожал Якову руку, он был единственным, кто сегодня не потупился в дурацкой улыбке. — Слушай, это твоё последнее дело достойно романа.
— Который придумал недоумок. — Мужчина протёр уставшие глаза.
— В следующий раз возьми что-нибудь о коррупции. Там всё более прозрачно.
— Смешно. А зачем ты интересовался моим делом?
Владимир потупился и, почесав затылок, пожал плачами.
— Мне кажется, им уже интересовались все полицейские города.
— В смысле?! — Яков искренне ничего не понял.
— Ты, похоже, не в курсе! Слушай, я не тот, кто должен посвящать тебя в происходящее. Спроси у руководства.
Владимир поспешно вышел, не дав Якову произнести ни слова, оставив стоять с открытым ртом и разведёнными руками.
— Что за херня?!
О чае не могло быть и речи, аппетит и все желания куда-то испарились. Яков поставил коробку с пакетиками-пирамидками к электрическому чайнику и направился прямиком к своему непосредственному руководителю, надеясь на то, что застанет того на месте.
Но и до кабинета руководителя мужчина не дошёл, отвлёкшись на назойливо вибрирующий в кармане смартфон. Звонила Виктория, Яков взял трубку из расчёта на то, что быстро отделается от неё, так как она была последним человеком, которого он бы сейчас хотел слышать, но из телефона послышался оглушительный крик, казалось, жена сейчас выпрыгнет из него и начнёт лупить Якова.
— Скотина! Ты ещё смел обвинять меня в чём-то?! Не вздумай даже появиться в моем доме! — Послышался всхлип, но Виктория сдержалась и гневно продолжила: — На твоём месте я бы сейчас собрала вещи, пока они ещё валяются вокруг дома!
— Вик…
Но ответом послужили лишь быстрые гудки. Яков тупо посмотрел на экран смартфона и застыл, не зная, что делать и куда бежать первым делом.
Следующий звонок заставил инспектора вздрогнуть от неожиданности, он даже не успел убрать телефон. Звонили из приёмной главы управления и требовали немедленно явиться. Яков ощутил, что его качает, будто лист на ветру, из стороны в сторону. События развивались буквально друг за другом, слишком стремительно. Но мужчина осознал, что привычный уклад его жизни бесповоротно нарушен и перестраивается по иному, независящему от него руслу.
Когда Яков вошёл в кабинет, уже ставший для него чем-то вроде геенны огненной, Василий Алексеевич стоял за своим дубовым столом цвета венге перед разложенными на нём бумагами. Он поднял голову на молодого сотрудника и смерил его спокойно-безразличным взглядом, в котором угадывалось полное разочарование.