Тереза покинула дом с горечью в сердце и поклялась себе никогда больше не ступать на его порог.
Следующие недели Тереза провела в Энцбахе со своим мальчиком. Деревенская жизнь успокоила ее и поначалу так пришлась ей по сердцу, что она решила покуда давать уроки детям дачников, а позже, может быть, вообще остаться жить в этом поселке. На этот раз у нее было такое чувство, что она сможет общаться с простыми и большей частью дружелюбно настроенными к ней людьми гораздо лучше, чем с горожанами, чьих детей она должна была воспитывать и которые потом выставляли ее за порог.
Среди местных жителей было несколько таких, с кем она изредка любила поговорить, и они относились к ней и ее сыну с известной приязнью. Уже давно она познакомилась с двоюродным братом фрау Лейтнер, Себастьяном Штойцером, довольно молодым человеком, который недавно овдовел. Он был привлекателен, хорошо сложен, достаточно состоятелен и подыскивал себе новую жену, которая взяла бы на себя заботы о его усадьбе и домашнем хозяйстве. Обстоятельства сложились так — не совсем случайно, конечно, — что он частенько заглядывал к Лейтнерам и своей непринужденностью с некоторой долей юмора понравился Терезе, к тому же он так трогательно неуклюже возился с ее малышом. Его растущая симпатия к Терезе была для всех очевидна. Фрау Лейтнер не сочла нужным воздерживаться от прозрачных намеков, и бывали часы, когда Тереза всерьез подумывала, не связать ли себя с Себастьяном Штойцером брачными узами. Но чем чаще он показывался ей на глаза и чем откровеннее выражал свои чувства, в особенности когда на прогулке он неожиданно грубо и страстно прижал ее к себе, тем быстрее она поняла, что с ним никогда не будет у нее душевной гармонии, и так ясно дала ему это почувствовать, что он раз и навсегда прекратил свои попытки. А когда он исчез и на нее опять напала тоска, она начала упрекать себя за то, что общество малыша не заполняет целиком ее жизнь. Но вскоре успокоила себя тем, что при всей любви к ребенку она просто не способна долго сидеть без дела, а кроме того, не имела права вести столь праздную жизнь на природе, не думая о работе и, главное, о заработке.
И вот лето еще далеко не кончилось, когда она поступила на новое место, а именно в дом, который на первый взгляд показался ей довольно изысканным, в качестве то ли воспитательницы, то ли компаньонки к четырнадцатилетней девочке. Уже спустя несколько дней после ее появления в доме она поехала с матерью и дочерью в небольшой курортный городок в Штирии, где они поселились в плохонькой и даже не совсем опрятной гостинице, а глава семьи, высший государственный чиновник, остался в Вене. Баронесса держалась с Терезой вежливо, но была крайне немногословна. В городке жили почти одни пожилые, больные подагрой люди. Один тощий и плохо одетый шестидесятилетний господин на костылях, который, к удивлению Терезы, носил фамилию знаменитого, древнего венгерского аристократического рода, иногда после обеда присаживался за их стол и беседовал с дамами на своем родном языке, а больше они ни с кем не общались. Баронесса так экономила на еде, что Терезе вспоминались самые грустные дни ее юности. Изредка, оставшись наедине со своей воспитанницей, Тереза пыталась завязать с ней светский разговор в шутливом тоне — об особах, встреченных ею на променаде и в курортном парке, или о каком-то забавном случае. Но девочка была, очевидно, не способна хотя бы понять простую безобидную фразу, и пустой, если не сказать, глупый ответ — это было все, чего удавалось добиться Терезе.
В самую жару они вернулись в Вену, и трапезы отнюдь не стали более интересными благодаря участию в них хозяина дома, который с Терезой вообще не разговаривал. Когда она впервые получила возможность поехать в Энцбах, то вздохнула с таким облегчением, словно сбежала из тюрьмы. Издали дом баронессы, в котором она теперь обречена была жить, представлялся ей еще более противным, чем раньше, даже просто ужасающим, и она не могла понять, как она выдержала там так долго. Из-за присущей ей некоторой пассивности, а может, и в какой-то степени поддавшись очарованию аристократической фамилии, она все откладывала и откладывала свой уход, пока наконец под Рождество ей не вручили такой постыдно ничтожный денежный подарок, что ее терпение лопнуло, и она уволилась.