Патти менялась на глазах. Было видно, как каждый дюйм ее тела начинал принадлежать Саймону, а на маленьком гладком лбу загорелась неоновая надпись: «За тридцать — что угодно».
— Я не хотел бы потерять такого шанса, — продолжал коварно плести свое Саймон, — и предлагаю вам сегодня же съездить со мной на место вашей будущей работы и обсудить подробности. И вообще, я открываюсь через неделю и хочу, чтобы все было по высшему классу. Забегаловки вроде этой не для таких, как вы.
Вот и все. Патти сидела на крючке, сорваться с которого было практически невозможно. А насчет нового кафе на углу девяносто второй и Шагрин можно было не беспокоиться. Там действительно была какая-то небольшая стройка в стадии завершения. Так что если Патти знает этот перекресток, никаких сомнений у нее возникнуть не должно. И вообще, вряд ли кто-то примет приличного еврея средних лет с библейскими глазами, полными извечной скорби, за серийного маньяка-убийцу.
Она покосилась в сторону буфета и прошептала:
— Я бы не хотела, чтобы менеджер был в курсе моих дел. Сегодня я работаю до пяти. Видите ту заправку? Ждите меня там в семь часов.
Патти улыбнулась ему так, что было ясно, кому она теперь принадлежит, и отошла от столика, радостно подрагивая ягодицами.
Половина дела была сделана, и теперь следовало съездить в тихий лесок, находящийся в двадцати милях отсюда, чтобы забрать кое-какие специальные инструменты. Расплатившись, Саймон вежливо поблагодарил Патти, и, подойдя к стоящему у поребрика открытому «Бакстеру», ловко запрыгнул за руль, не открывая низкой дверцы. Услышав за спиной одобрительное восклицание, он обернулся, подмигнул своей будущей жертве, и, указав на наручные часы, погрозил ей пальцем, что служило напоминанием о том, что опаздывать нехорошо. В семь часов блондиночка вступит на дорожку, ведущую ее к освобождению от тела, которому все равно суждено было бы состариться, если бы не Саймон, а самого Саймона — к необычайно приятным минутам.
Надо заметить, что Саймон Менделсон не был лишен способности к серьезной игре и крупному риску. Однажды ему пришла в голову забавная мысль, и он начал специально оставлять отпечатки своего указательного пальца на глазных яблоках каждой жертвы. Сознание того, что никто и никогда не додумается исследовать глаза разделанных девок в поисках отпечатков пальцев, доставляло ему удовольствие. Это напоминало игру в жмурки с глухим.
Двадцать миль по хайвэю — небольшое расстояние. Предаваясь приятным воспоминаниям, а также предвкушая новые радости, Саймон ехал к своему тайному месту и напевал в унисон с приемником. Он и не подозревал, какой крендель выписала линия его судьбы в последние полчаса.
Стив Боун, патологоанатом морга, в который вчера привезли почти полный набор останков последней жертвы Менделсона, был настоящим ученым, и хотел видеть сына достойным продолжателем дела отца. Это выразилось в том, что он начал обучать сына тонкостям своей профессии. Сына звали Томми, ему было двенадцать лет, а обучение началось три года назад. Себя Стив то ли в шутку, то ли всерьез называл жрецом. Возможно, он тоже был маньяком, но, в отличие от Саймона, безвредным. Его мальчишка не боялся покойников, и, видимо, папаше удалось в таком раннем возрасте привить сыну интерес к хирургии и к тайнам устройства человеческого тела. И, между прочим, ученик жреца делал успехи.
Накануне маленькому хирургу мертвых попал в руки древний сборник детективных рассказов. В одном из них выдвигалась смехотворная идея, касающаяся того, что на сетчатке глаза жертвы в момент убийства запечатлевается последнее, что жертва видит в своей жизни. Разумеется, это должен был быть образ убийцы. Сыщик его, естественно, поймал, злодей в бессильной злобе грыз мостовую, справедливость восторжествовала, а невеста убитого утешилась с другим, которого она, оказывается, тайно любила с самого начала. Прочитав этот романтический бред, подающий надежды отрок воодушевился, взял папашин ручной 80-кратный лазерный монокуляр, прокрался в холодильник и выдвинул один из ящиков, содержимое которого привело бы в состояние шока почти любого обычного человека. Высунув от усердия язык, Томми откинул покрытую кровавыми разводами простыню и хладнокровно заглянул через монокуляр в широко открытый мертвый голубой глаз.
Естественно, никакого портрета убийцы там не было, зато на подсохшей роговице был виден совершенно отчетливый, как в учебнике, отпечаток пальца. С криком «Папа, папа, что я нашел!», удачливый сын побежал к нему в кабинет. А еще через двадцать минут на мониторах всех полицейских компьютеров Соединенных Штатов можно было увидеть отличный портрет улыбающегося Саймона Менделсона. В двадцать первом веке проблемы идентификации личности не существовало. В серверах хранились отпечатки пальцев и фотографии почти всех жителей планеты.