— Чем помогает, дядя Дима? — спросила, снова, пригубив горячий парящий белым паром из шиповника чай Вера.
— Приблизиться к Богу, девочка моя — ответил Егоров Дмитрий, искоса и виновато посмотрев на своего забытого божественного защитника — Приблизиться к природе. Ибо природа и есть сам Бог.
— Приблизиться к Богу? — спросила снова его машина по имени Вера — Как приблизиться?
Молодая семнадцатилетняя гостья уставилась пристально своими карими девичьими широко открытыми красивыми глазами на домашнюю старенькую, как и дом в верхнем правом углу на полочке и в кружевных занавесках икону.
Дмитрий и сам до конца не знал ответ на этот вопрос, как и все в его деревне. И не нашел ничего лучшего как ответить — Он отвечает нашим моленьям.
— Это как, дядя Дима? — снова спросила, словно живая человекоподобная машина Скайнет.
— Что ты все заладила как, да что и зачем? — ответил не очень уже довольный Дмитрий — Молодая ты еще и дуреха городская, и, наверное, неверующая совсем. Вот и не знаешь, а только спрашиваешь. Вот поживешь у меня, пообщаешься с людьми из моей деревни. И увидишь, что да как.
Он Дмитрий Егоров сам уже давненько не особо общался со своими сожителями таежной горной деревни. Только иногда. Как-то война и лютая зима всех рассоединила по своим домам. Не так как раньше, когда вместе пилили лес и строили сообща дома и свою староборядческую церковь, которая всю зиму простояла взаперти. После того как умер от воспаления легких их священник отец Васюков Митрофан. Все как-то разобщились. И вот только смерть его жены Антонины, малость повлияла положительно на их общение. Когда ее хоронили. Они снова стали общаться между домами.
Даже смерть кого-то, как бы, не было горько, приносит порой положительные результаты.
Недавно у Дмитрия в гостях побывал сосед из ближайшего дома к его дому Спиридонов Павел. Они долго беседовали обо всем и вспоминали своих детей. У соседа Спиридонова Павла умерла еще лет пять назад единственная дочка Серафима. И ее еле смогли похоронить в лютый холод, чуть не замерзнув насмерть сами, разгребая выпавший по самый пояс снег и выдалбливая заледенелую землю на своем лесном кладбище. Топорами и лопатами.
Дмитрий уж и не помнил, сколько это стоило им двоим с Павлом похоронить Серафиму. И Спиридонов Павел помог ему Дмитрию с похоронами его Антонины. Чисто теперь по дружбе и по-соседски.
— Я бы хотела увидеть других людей, дядя Дима — произнесла семнадцатилетняя черноглазая Вера.
Дмитрий посмотрел на настенные с висячими гирьками на цепном механическом приводе часы ходики в доме. И сам того не заметив, там уже была полночь, как и в окне его стареньего покосившегося на окрание деревни и соснового леса дома.
— Ничего себе, засиделись — он произнес Вере — Завтра увидишь. Пора давно уже спать и видеть сны — произнес он ей — Ляжешь вот на эту постель, а я на печи.
Он показал левой рукой на стоящую выбеленную известью, как и его дом деревенскую из кирпича печь у левой стены.
Вера кивнула головой ему понимающе и снова пригубила кружку с чаем.
— Надо ложиться спать — произнес Дмитрий своей молодой гостье — Завтра еще пообщаешься с моим Борькой. Вера еще не видела кто такой борька, но она впитывала всю инфлрмацию как губка. И ей как машине было по-человечески интересно. Она спешила быстрее оказаться среди людей.
Она снова посмотрела на икону Николая Угодника Отвратного.
— Он видел своего Бога? — спросила машина в облике молодой семнадцатилетней девчонки по имени Вера.
— Думаю, да — произнес Дмитрий, решив сегодня в полночь встать и попросить у иконы и Николая прощение за нарушение в молитвах и свои на него обиды за смерть жены Антонины.
— А я увижу Бога? — снова спросила машина ТОК715 у Егорова Дмитрия.
— Я завтра покажу тебе, кто такой Бог — произнес Дмитрий — Просидели до полночи. Уже на ходиках три часа. Спать надо. Иди в постель, завтра договорим Вера.
— Хорошо, дядя Дима. Уже иду — послушно произнесла Вера.
И, допив кружку чая из листьев шиповника, быстро вышла из-за стола, и пошла раздеваясь на ходу в стоящую у стены постель Дмитрия и его в прошлом жены Антонины.
Вера первый раз легла в человеческую настоящую постель и укрылась одеялом из овчины. Так делали люди, и она, прокручивая всю в ее ЦПУ вложенную сейчас информацию, делала так же, копируя человека.
ТОК715 проверив все свои встроенные и конторольные системы, просто отключилась, впав в кибернетический заторможенный сон. Введя себя в состояние спящего режима. Это можно было назвать тоже в некоторой степени сном. Но сном самих машин.
Машина могла и не спать, причем годами бодрствуя и ведя свою запрограммированную в центральном ее процессоре работу.
Но ее попросил спать человек. Очень добрый по отношению к машине так похожей тоже на человека. И она, подчинилась его просьбе и сделала так, как заложено, было в ее разведывательной познавательной и поисковой самим хозяином программе.
06 мая 2032 года.
Восточная Сибирь.
Бывший Красноярск.
Территория Скайнет.
Лагерь S9А80GB18 «TANTURIOS».
Левый берег. Цитадель А.
Медицинский центр Х50.
Сектор В-12.
04:50 ночи.
— Алексей, тебе знакомы такие слова, Красноярские столбы — спросил Белов Андрей.
Он, чуть приподняв свою мокрую от жара и в испарине голову больного раком и умирающего постепенно человека. Терпящего внутри боль, посмотрел пристально в глаза Егорову Алексею и продолжил — Бобровый лог, Казачья горка, Парк «Роев ручей», Краеведческий музей, Театр «Оперы и балета», Академгородок? — спросил как бы, между прочим, в разговоре с соседом по палате Белов Андрей. Перечисляя то, что Алексей просто не мог знать.
Алексей, недоумевая на больного солдата Белова Андрея, смотрел своими широко открытыми вопросительными мальчишескими синими глазами.
— Ты и не можешь этого знать, Алешка. Просто не можешь — как бы сам за него отвечая, произнес Егорову Алексею Белов Андрей — Ты родился уже в эпоху истребления, в эпоху самой ядерной войны. Как многие твоего приблизительного возраста. Вы дети ядерной войны. И вы невидели своей страны до ядерного удара. А ты, Алешка, даже не видел своего Красноярска. От него ничегошеньки совершенно не осталось, как и от всех окресностей и от всех в нашей стране городов по обе стороны Урала. Даже села от Красноярска в сторону такого же стертого города Дивногрска все повымерли и исчезли. И теперь даже карт не найдешь с этими всеми обозначениями. Ничего уже нет. Ничего. Что бы напоминало о городе Красноярск, как о городе Новосибирск, Вдаливосток и Уссурийск. Ничего…
Он смотрел на ошеломленного услышанным Алексея, и отвернувшись и уставившись пристально вверх в белый из пластика потолок больничной палаты, продолжил — Даже здесь, где мы с тобой находимся. Там, где сейчас пять бетонных мостов, соединяющих эту базу Скайнет на двух берегах, были острова.
Он снова, посмотрел на удивленного Алексея.
— Остров Татышева. Знаешь такой? — спросил Белов Андрей — Он как раз, почти под нами. Там под теми пятью мостами. Там, когда-то стояли спортивные стадионы. И вообще, были городские парки отдыха и спорплощадки.
Белов Андрей отвернул в сторону голову и произнес — Теперь ничего этого уже лет двадцать нет. Все исчезло, словно не было. Доигрались дяденьки в войну. Эта водородная мегатонная ракета разнесла и перепахала и перемолотила здесь все в радиактивную пыль и стерла тех, кто тут еще все помнил и жил. Две тысячи девятый год Алешка. Будь он проклят, этот чертов год. Если бы достать сейчас карту местности, то ты бы много узнал о том городе, который тут лет двадцать назад стоял. Водордная ракета изменила своим ударом даже местность. Ударной волной, вырвав целые котлованы по сторонам от самого города. Это уже сам Скайнет отблагоустроил все здесь, где теперь нет ничего, что напоминало бы хоть как то об этой местности.
— А вы, дядя Андрей — произнес Алексей — Вы как оказались в плену?