Она открыла свой жаждущий поцелуев губами рот. Изо рта вверх высунулся длинный язык. Он заизвивался змеей в воздухе над ее, вновь приобретающим очертания миловидным женским лицом и следом изящным обнаженным телом. И погрузился снова в ее раскрытый рот.
Она прервала стон и снова, произнесла, открыв свои зеленые, под черными бровями холодные, но наполненные дикой страстью влюбленной в человека машины глаза. Закатывая их, и издавая из себя внутренние те гудящие переливающиеся волнами вибрационные звуки. И такое же страстное тяжелое дыхание. Гудя своими плазменными молекулярными батареями и генератором, то набирая за считанные секунды температуру, то тут же ее также мгновенно сбрасывая. Машина вибрировала, и по пластичному жидкому металлу бежали от низа кверху, перетикая одна через другую как по водной зеркальной глади волны.
На встроенном молекулярном ее 80000000битном мониторе было его лицо. Лицо ее любимого Белова Андрея.
— Любимый, пленный мой, Белов Андрей — произнесла уже Верта вслух на своем как машина языке, стрекоча сама себе электронными звуками — Ты будешь моим или ничьим. Я не отпущу тебя никуда от себя. И ты полюбишь меня. И уже скоро, когда станешь таким же, как я и как Юлия. Ты породнишься со Скайнет. Ты станешь ближе к нашему Богу. И станешь нашей семьей, солдат Белов Андрей. Пленный мой, под номером ABN007855656. Любимый мой солдат, Белов Андрей.
Ее голос прервал голос Юлии. Он прозвучал у Верты в ее голове внезапно и даже для нее неожиданно. Вырвав робота Т-1001 из состояния любовной безумной эйфории, от которой волнами шло все его женское тело и стали меняться лица и облики от мужских до различных женских. Сбивалась программа мимикрии. И машина не могла остановиться. Она услышала Юлию телепатически. Всем своим жидкометаллическим с биологическим человеческим живым компонентом телом. Каждой молекулой своего вибрирующего от той любовной эйфории полисплава. Всеми осязательными слуховыми и зрительными сенсорами машины.
Это был голос Юлии их медицинского блока Х50 — Верта, мы не можем ничего с ним сделать! Нам не спасти его! Он умирает! Умирает, Верта! Пленный под номером ABN007855656 Белов Андрей! Состояние критическое! Доктор Карл Эвенс сделал все возможное, но он умирает все равно!
— Держите его! — прокричала она туда, откуда пришло сообщение — Я уже иду!
Верта как ужаленная, сорвалась с места. Закрутившись спиралью, блестящей сверкающей, как ртуть каплей. И приобретя форму длинной блестящей из полисплава змеи. Упав на пол своего кабинета на третьем этаже. Она вылетела в открывшиеся двери, извиваясь бешенным и диким блестящим металлическим угрем. И понеслась, сметая все на своем пути, стоящие тяжеленные железные ящики и в узких местах переходов контейнеры, сбивая с ног тяжеловесов роботов охранников Т-600 и Т-700. Откидывая их 300 килограммовые железные гидравлические бронированные танковой броней тела машин на отделанные металлом и пластиком стены. Сметая работающих по уборке коридоров многоногих похожих на пауков маленьких роботов VS-018, и разбрасывая их по сторонам как пушинки. Сорвав один из боковых технических люков, понеслась вниз по этажам, через вентиляционные шахты и трубы, чтобы как можно быстрее быть, там, у постели умирающего любимого больного.
07 мая 2032 года.
Восточная Сибирь.
Манское нагорье.
В пятидесяти километрах от базы Скайнет.
08:21 утра.
Первый ночной проливной дождь обошел стороной горную в лесной глуши деревню. Он ночью прогрохотал, где-то по левой стороне Енисея. Сверкая молниями. Громыхая по отрогам Саянских, заросших высоким соснами и елями гор. Не зацепив практически правобережье. Лишь только, в районе более близком к самой базе «TANTURIOS», он перекинулся на правую сторону реки. Поглотив собой всю крепостную бункерную цитадель Скайнет А и Б, на месте бывшего Красноярска и пошел дальше по горам, уносимый черными в ночном небе тучами и ветром в верхних слоях летней атмосферы, куда-то уже к югу, продожая лить воду. И грохотать громом и сверкать молниями, по безжизненным почти отрогам летних гор.
Вера слышала всю эту далекую какафонию грозы и проливного дождя и не знала, что это? Она поднялась с постели и подошла, тихонько ступая острожно по деревянному дошятому полу старенькой деревенской избы к самому застекленному и давно уже не мытому от грязи и пыли окну, вслушиваясь в грохот грома где-то далеко за рекой.
ТОК715, понятия не имел, что это. Этого не было в его программе. И было даже страшно самой машине. Страшно от того, что было необъяснимо. Она настраивала слуховые датчики и сенсоры на более подробное и тщательное восприятие далеких похожих на взывы снарядов звуков. И терялась в догадках, что это такое?
Дмитрий спал, и была ночь. Ходики показывали часа два ночи. Она слышала, как он храпел там, на высокой деревенской печи и крепко спал. И не слышал машину Скайнет, стоящую у окна и смотрящую сквозь стеклянные окна его дома, в ночную тьму, видя все как днем. Сверкая своими из-под глазных с карими зрачками человечеких яблок красными линзами видеокамер, перенося все на 400000000битный встроенный в машину в ее под плотью и кожей под красивыми темнорусыми волосами из колтана бронированном черепе, похожем на человеческий, созданный по системе киборга Т-888, модель S12ЕD. С встроенным внутри его нейронным в особом, закрытом и подрессоренном устройсте мозгом, перерабатывающим миллионы операций за секунды. И с чипом памятью в особом правом отделе стальной бронированной головы машины, определяющим ее само управление машиной. Но, не знала, что такое молнии и гроза. Она пыталась найти это в базе своих данных, но тщетно.
Уже днем, она рассказал Дмитрию все, что слышала ночью. И он, рассмеявшись, почти по-детски ее удивленному выражению молодого немного наивного семнадцатилетнего девичьего личика. Не понимающего, что такое гроза и дождь. Просто не размышляя и особо задумываясь, рассказал ей то, как когда-то давно еще до самой ядерной войны и ядерной зимы были такие вот грозы и ливни, просто проливные ливни и каким был после них в лесу сам воздух. И что по осени, ему Дмитрию, Вере пришлось рассказать и про смену сезонов и времена года, понимая и списывая молодую ее необразованность на ее позднее рождение, как всех тех детей кто появился на свет во времена войны и самой зимы, после таких вот гроз и ливней росли грибы. Про грибы ей ему тоже прищлось рассказывать, как и про ягоды. Она много ему сама расскзала из их до этого беседы. О мире и о том, что твориться сейчас вокруг, но вот про грибы и ягоды Вера не знала. И он порядком уже уставший быть преподавателем, открыл старенький шкаф, стоящий у бревенчатой беленой в доме стены. И сундук своей покойной супруги Антонины и произнес — Вот попробуй это — произнес Дмитрий, подавая из старенького деревянного шкафа и рядом стоящего бельевого сундука платья и обувь своей покойной супруги Антонины в руки своей поселившейся у него молодой совсем еще лет семнадцати гостьи. Он подбирал все самое подходящее из женской одежды, чтобы переодеть Веру в одежду деревенских женщин.
Она сама, Вера попросила его об этом. Она не хотела особо выделяться от всех живущих в этой лесной нагорной в верховьях Маны деревне. Это позволило бы машине слиться удачно и зрительно с селянами староверами.
— Я хотела бы снять с себя вот это — сказала Вера Дмитрию, показывая на свое совсем не деревенское одеяние. На кожаную черную блестящую куртку ботинки и синие джинсы.
— Вот, примерь пока, женский старенький летний сарафан и фартук и платки. Много платков. От вязанных пуховых шалей до красивых больших платков. И кофточки. Разные, и тоже вязаные из бараньей шерсти. Это на случай прохладной погоды. На вечера — говорил Дмитрий Вере — Это все от жены моей осталось Антонины. Другой женской одежды у меня нет. Там еще ее кружевные комбинашки и ночнушки. Ну, думаю, ты сама как женщина, Вера, разберешься во всем этом.
— А, Антонина где ваша, дядя Дима? — спросила Вера.
— Умерла Антонина — произнес, потупив взор Дмитрий — Еще в Апреле умерла. Ночью. Схоронил я ее на местном нашем кладбище.
Вера, сняв с себя кожаную куртку, и бросив на стоящую в левом углу дома широкую семейную постель Егорова Дмитрия, вдруг встрепенулась. И, обернувшись, посмотрела грустными, почти черными карими глазами на Дмитрия.