Вера слышала всю эту далекую какафонию грозы и проливного дождя и не знала, что это? Она поднялась с постели и подошла, тихонько ступая острожно по деревянному дошятому полу старенькой деревенской избы к самому застекленному и давно уже не мытому от грязи и пыли окну, вслушиваясь в грохот грома где-то далеко за рекой.
ТОК715, понятия не имел, что это. Этого не было в его программе. И было даже страшно самой машине. Страшно от того, что было необъяснимо. Она настраивала слуховые датчики и сенсоры на более подробное и тщательное восприятие далеких похожих на взывы снарядов звуков. И терялась в догадках, что это такое?
Дмитрий спал, и была ночь. Ходики показывали часа два ночи. Она слышала, как он храпел там, на высокой деревенской печи и крепко спал. И не слышал машину Скайнет, стоящую у окна и смотрящую сквозь стеклянные окна его дома, в ночную тьму, видя все как днем. Сверкая своими из-под глазных с карими зрачками человечеких яблок красными линзами видеокамер, перенося все на 400000000битный встроенный в машину в ее под плотью и кожей под красивыми темнорусыми волосами из колтана бронированном черепе, похожем на человеческий, созданный по системе киборга Т-888, модель S12ЕD. С встроенным внутри его нейронным в особом, закрытом и подрессоренном устройсте мозгом, перерабатывающим миллионы операций за секунды. И с чипом памятью в особом правом отделе стальной бронированной головы машины, определяющим ее само управление машиной. Но, не знала, что такое молнии и гроза. Она пыталась найти это в базе своих данных, но тщетно.
Уже днем, она рассказал Дмитрию все, что слышала ночью. И он, рассмеявшись, почти по-детски ее удивленному выражению молодого немного наивного семнадцатилетнего девичьего личика. Не понимающего, что такое гроза и дождь. Просто не размышляя и особо задумываясь, рассказал ей то, как когда-то давно еще до самой ядерной войны и ядерной зимы были такие вот грозы и ливни, просто проливные ливни и каким был после них в лесу сам воздух. И что по осени, ему Дмитрию, Вере пришлось рассказать и про смену сезонов и времена года, понимая и списывая молодую ее необразованность на ее позднее рождение, как всех тех детей кто появился на свет во времена войны и самой зимы, после таких вот гроз и ливней росли грибы. Про грибы ей ему тоже прищлось рассказывать, как и про ягоды. Она много ему сама расскзала из их до этого беседы. О мире и о том, что твориться сейчас вокруг, но вот про грибы и ягоды Вера не знала. И он порядком уже уставший быть преподавателем, открыл старенький шкаф, стоящий у бревенчатой беленой в доме стены. И сундук своей покойной супруги Антонины и произнес — Вот попробуй это — произнес Дмитрий, подавая из старенького деревянного шкафа и рядом стоящего бельевого сундука платья и обувь своей покойной супруги Антонины в руки своей поселившейся у него молодой совсем еще лет семнадцати гостьи. Он подбирал все самое подходящее из женской одежды, чтобы переодеть Веру в одежду деревенских женщин.
Она сама, Вера попросила его об этом. Она не хотела особо выделяться от всех живущих в этой лесной нагорной в верховьях Маны деревне. Это позволило бы машине слиться удачно и зрительно с селянами староверами.
— Я хотела бы снять с себя вот это — сказала Вера Дмитрию, показывая на свое совсем не деревенское одеяние. На кожаную черную блестящую куртку ботинки и синие джинсы.
— Вот, примерь пока, женский старенький летний сарафан и фартук и платки. Много платков. От вязанных пуховых шалей до красивых больших платков. И кофточки. Разные, и тоже вязаные из бараньей шерсти. Это на случай прохладной погоды. На вечера — говорил Дмитрий Вере — Это все от жены моей осталось Антонины. Другой женской одежды у меня нет. Там еще ее кружевные комбинашки и ночнушки. Ну, думаю, ты сама как женщина, Вера, разберешься во всем этом.
— А, Антонина где ваша, дядя Дима? — спросила Вера.
— Умерла Антонина — произнес, потупив взор Дмитрий — Еще в Апреле умерла. Ночью. Схоронил я ее на местном нашем кладбище.
Вера, сняв с себя кожаную куртку, и бросив на стоящую в левом углу дома широкую семейную постель Егорова Дмитрия, вдруг встрепенулась. И, обернувшись, посмотрела грустными, почти черными карими глазами на Дмитрия.
Она стояла в черной длинной футболке, которую раньше и не видно было под той курткой. Под футболкой не было лифчика. И это было заметно по торчащим из-под футболки соскам на полненькой девичьей груди. Дмитрий это заметил, но не показал вида.