— Артем Викторович? — робко пропищал врач в трубку. — Когда вы сможете подъехать?
Я глубоко вздохнул, собрав всю свою волю в кулак, чтобы не разнести вдребезги телефон о мраморный пол.
— Ладно, — проскрипел я сквозь зубы. — Скоро буду.
Бросил трубку на тумбочку так, что стекло треснуло. Черт! Черт возьми! Это ещё что за поворот? Я, Артем Волков, Терминатор, по чьему слову весь город замирает, теперь должен ехать в какую-то дырявую районную больницу, чтобы… забрать какую-то забитую девчонку, которая ко мне прилипла? Да она вообще в своём уме?
Я пнул ногой валявшиеся на полу джинсы. День явно задался отвратительный.
Перекусив на скорую руку бутербродом, который показался мне картоном, и проглотив пару таблеток от похмелья, запивая их остатками холодного кофе, я приехал в эту богоспасаемую больницу.
Чувствовал себя так, будто меня переехал каток, а потом ещё и отполировали наждаком. Голова гудела, глаза слезились от яркого дневного света, и каждая мышца ныла в такт стуку моих каблуков по глянцевому больничному полу.
Врач, тот самый Михаил Михайлович, уже поджидал меня в коридоре, бледный, как его халат, с лицом человека, ожидающего казни. Он заикался, путался в словах, но сейчас это было вызвано не столько почтением к моей фамилии, сколько чистым, животным страхом, граничащим с паникой. Он видел меня вчерашнего. И этого было достаточно.
— Артем Викторович… Мы, э-э-э, сняли побои, зафиксировали… всё, как полагается по протоколу… — он нервно облизнул пересохшие губы, понизив голос до конспиративного, сиплого шёпота и озираясь по сторонам. — Но если вы… того… если это нежелательно, мы можем… э-э-э… бумаги убрать. Словно ничего и не было. Всё решаемо.
Мозг, всё ещё затуманенный вчерашним виски, медленно, будто шестерёнки с зазубринами, переваривал эту информацию. «Сняли побои». Значит, не просто толкнули или ударили в сердцах. Значит, всё серьёзно. Системно.
— Что именно зафиксировали? — спросил я тихо, почти беззвучно, и от этого шёпота врач вздрогнул пуще прежнего, словно я приставил ему к виску нож.
— Множественные гематомы, ссадины по всему телу… признаки… э-э-э… сексуального насилия, — он выпалил одним выдохом, уставившись куда-то в область моего галстука, не в силах поднять глаза. — И… она… — он сделал беспомощный, отчаянный жест пальцем у своего глаза, — Не видит. Совсем. Она слепая.
Внутри у меня что-то холодное и тяжёлое перевернулось. Это была не жалость. Скорее, знакомая, ледяная ярость, поднимающаяся из самого нутра. Кто-то в моём городе, на моей земле, устроил такой беспредел. Кто-то посмел так испоганить то, что принадлежало мне если не прямо, то по праву сильного.
— А её разве уже можно забрать? — всё же выдавил я сквозь зубы, с последней, призрачной надеждой, что сейчас он скажет «нет, нужен недельный стационар», и я смогу развернуться и уехать, забыв этот инцидент как страшный, нелепый сон.
— Да, — пропищал он, сжимаясь в комок. — Состояние стабильное. Физически. Шок купирован.
— Ясно, — это одно слово прозвучало как тяжёлый, окончательный приговор.
— Что делать с документами? — он смотрел на меня, как подсудимый на судью, выносящего вердикт.
— Пусть пока будут, — отрезал я. Потом разберусь. — Где она?
— Я отведу вас.
Мы вошли в полупустую палату, пропахшую антисептиком и тоской. И я её увидел. Не ту перемазанную грязью, дрожащую тень с трассы, а… девушку. Она сидела на краю кровати, сжавшись в комок, словно пытаясь стать как можно меньше, спрятаться, исчезнуть. На её плечах, как единственный панцирь, была накинута моя же кожаная куртка, утонувшая в её хрупкости. Она обняла колени и смотрела в пустоту, в никуда. Темно-русые волосы разметались по плечам спутанными, шелковистыми волнами. И несмотря на ссадины и цветущий под глазом фингал… Черт!
У неё было поразительно красивое личико. Кукольное, с идеальным носиком, пухлыми губами и нежными, бледными щеками. Милая. Хрупкая. Как фарфоровая статуэтка, которую швырнули об стену. Надо же.
— Алиса, добрый день, — голос врача прозвучал неестественно громко и пафосно, нарушая давящую тишину. — Артём приехал.
Она подняла голову и… уставилась куда-то в пространство между нами. И только сейчас, при ярком дневном свете, я разглядел её глаза вблизи. Они были мутно-голубого, почти молочного цвета, без фокуса, без жизни, без искры. Стеклянные, мёртвые озёрца. Она действительно ничего не видела. Совсем.