Ввёл в меня он реальность инъекцией
И, в медкарту черкнув тройку фраз,
Медсестричке шепнул, что с инфекцией
Не сбежать мне от счастья вприпляс.
Я подслушал их взглядом навязчивым,
Чутким слухом слегка подсмотрел,
Что общаться при мне как бы вязче им,
Чем вдвоём — у интима предел.
Третьим лишним случился. Не кажется:
Ангел к той медсестричке слегка
Ясным голосом взгляда марьяжется,
Только мне от того лишь тоска —
Ощущаю в себе одиночество...
Удавив отраженья зеркал,
Вспомнил имя, фамилию, отчество,
Позабыв, что когда-то летал:
То ли в плоскости, то ли в окружности,
То ли птицей, а то ли листом —
Проще жить человеком наружности,
Неприметной и серой притом.
Чтоб себя безвозмездно напутствовать,
Бравый бред изливая в досуг:
Окружающий мир нужно чувствовать,
Ведь бесчувственность — смертный недуг.
Запинаясь в словах от картавости,
Словно был от рожденья речист,
Говорю без обиды, без зависти:
«Я сегодня по-ангельски чист!»
17 марта 2019.
терминатор АКТЁР (глава ТЕРРАРИУМ)
Арена жизни.
Гладиатор на сцене —
гладиолус жму...
Костёр во мне, невидимый костёр
Без пламени и дыма полыхает...
Я вновь стою на сцене, как актёр,
Что реплики всё время забывает.
Один во мраке, словно истукан,
Наполнив полужизнью полутело, —
За мой успех поднят с вином стакан,
Пригубленный притворно ради дела
Лукавым режиссёром: "Будь здоров!
Забыл слова — тогда импровизируй
И с треском наломать не бойся дров,
Иначе как явить талант свой миру?
Он любит грязь, безумие, разврат,
Инцесты душ от мыслей до деяний,
В нём много тех, кто крови выпить рад,
Оргазмы получать от покаяний...
Играй же, не робея, лицедей!
Забыл сценарий — волю дай экспромтам:
И стыд, и срам приятен для людей,
Коль те не их, а речь идёт о ком-то.
Иначе как возвысить им себя
В глазах себе подобных гоминидов? —
Голов у тех, кто выше, не рубя,
Останется им только лишь обида..."
Лукавый так глаголит режиссёр,
Пока стою во мраке истуканом,
Как пьяный на канате балансёр
В безветрие пред сильным ураганом, —
Мгновенья поглощаю бытия,
Которые, как водку, выпиваю...
Случиться режиссёром мог и я,
Но роль свою уже не поменяю.
Вне сцены говорить стремлюсь, как все,
Когда пытаюсь молвить я хоть слово
И: белочкой в Сансары колесе
Бегу, а результата никакого, —
Боюсь остановиться на покой,
Сменив своё обличие и касту...
В конце концов желаю быть собой,
Цитируя на сон Екклесиаста,
Надеясь стать от этого мудрей.
Совсем в другом сокрыта мудрость жизней:
"Живи творцом, юдоли суть узрей.
Не будь средь брюхоногих скользких слизней,
Что в раковины прячутся свои,
Таская их неспешно до издоха, —
Такую участь ядом напои,
В том нет ни капли истины от Бога..."
Такое говорю я сам себе,
Решив, что откажись от томной роли,
Разбойником висеть мне на столбе,
В пророка превращаясь по неволе,
А это путь совсем иных людей.
Негоже воровать чужие судьбы...
Стою на сцене я, как лицедей, —
Постигнуть лицедейства мне хоть суть бы!..
Давно сценарий пьесы съела моль
И трапеза была её печальна —
Зачем же бессловесной стала роль,
Которую играю виртуально?..
Бездарным был по ходу драматург
И, дабы скрыть от всех свою бездарность,
Избавил роль от реплик, как хирург
Гангрену отсекает, в благодарность
И зрителю — себе во блажь — и мне...
А зрители мои — всего лишь мыши,
Проникшие в театра мир извне,
Решив, что так предписано им свыше.
Мышиный бог им так повелевал,
А может развлекалась Мельпомена,
Открыв для грызунов в свой мир портал,
Где плахой стала мне во мраке сцена.
А роль моя: смирение с грехом,
Который совершён не мной когда-то...
С софита неба — солнца свет кругом.
Стою я на арене — гладиатор,
Но нету на трибунах никого,
У ног моих лишь трупы побеждённых.
Стою с мечом, как злое божество,
Для всех, невольной милостью рождённых,
Ленящихся разжечь в душе костёр,
Кто зрелищ возжелал себе и хлеба,
Живя, как цепень бычий — солитёр,
Под властью непомерной ширпотреба.
Плебеям гладиатор просто раб,
Ступивший на арену для забавы —