Чёрный священник поймал её взгляд. Сегодня Астер открыта, без своего ментального скафандра, который обычно надевает в присутствии команды. Джегг мысленно прикоснулся к золотой нити и несколько мгновений прислушивался к её мельчайшим колебаниям. И понял, что разговор за столом занимал инженера очень мало. Астер думала о корабле. Конкретика от него ускользала, но общий фон эмпат мог определить: приятные хлопоты и радостное предвкушение. Не удивительно. Астер успешно завершила проблемную стыковку, готовилась к разгону и прыжку через малые ворота. Лёгкий укол совести заставил Джегга заинтересоваться, наконец, собственной тарелкой. Он, вроде как, собирался ей помогать, а вместо этого играет в детские игры с новым пассажиром.
– Так вы, значит, придерживаетесь гипотезы Священной Миссии как вторичного колонизатора? – обратился к нему между тем историк. Эжес явно обиделся не неполиткорректное название его родной планеты.
Джегг посчитал провокацию слишком грубой, а потому промолчал, сосредоточившись на трапезе. Но на этот раз заинтересовалась Астер:
– В смысле «гипотезы»?
Землянин одарил её мудрой улыбкой.
– У нас на Терре, – сделал он ударение на современном самоназвании планеты, – наиболее правдоподобной считается теория о независимом первичном заселении гуманоидных планет. Вероятнее всего, какой-то другой, может быть, даже не белковой сверхцивилизацией.
За столом повисло напряжённое молчание.
– Изящно, – Джегг отложил приборы в сторону. – И отлично решает проблему ответственности метрополии за Тёмные Века и кровавые бойни на планетах первичных колоний. Просто объявить, что первичной колонизации не было. А генетически совместимые люди по всей обитаемой Вселенной самозародились из разбросанных высшим разумом «спор жизни».
– Терра не обладает технологией строительства прыжковых ворот, – привёл Эжес железный с его точки зрения аргумент. – Так что первичной метрополией стать не могла. Может быть, вы отчасти и правы – и первичная колонизация действительно имела место. Но тогда её отправной точкой была не Терра.
– Сейчас не обладает, – пожал плечами Джегг. – Было ли это так на протяжении всех Тёмных Веков, с уверенностью сказать не может никто. Но что я могу утверждать однозначно: именно языки Старого Дома лежат в основе всех наречий обитаемых миров.
– Вы не можете этого однозначно утверждать, – мягко возразил историк. – Обитаемых миров сотни, и…
– Это он-то? – вмешался, наконец, Сегой. – О, чёрный священник может это утверждать, уж поверь. О чём, о чём, а о словах им известно всё. Это ведь их рабочий инструмент. Джегг, на скольких языках ты говоришь?
– Не знаю, – отмахнулся чёрный священник. – Зависит от того, что считать за отдельный язык, а что за диалект. А обитаемых планет на текущий момент двести восемьдесят три.
Историк тихо выругался на родном языке. Разговор явно сворачивал куда-то не туда. А странный человек в комбинезоне не по размеру коротко усмехнулся и, глядя куда-то в ребро переборки, выдал на том же наречии тираду таких скабрезных, но при этом гармонично сочетающихся между собой ругательств, что Эжес невольно заслушался.
– Красивый язык, – сказал Джегг, уже повернувшись к землянину. – Поэтичный. Хотя и не из самых распространённых на периферии. Может быть, из-за сложной грамматики.
– А могли бы мы, наконец, молча поесть?! – не выдержала Хэла. Ей были абсолютно безразличны и языки Старого Дома, и происхождение аборигенов на обитаемых планетах. Но ещё чуть-чуть, и эти двое подерутся! И ладно бы, из-за неё! Но из-за Астер?!!
Джегг воззрился на Хэлу так, как будто только что заметил. Её пышная грудь тяжело вздымалась, щёки заливал яркий румянец. Страстная женщина пылала гневом.
– Простите, капитан. Я, в самом деле, немного забылся.
Сегой, всё это время не спускавший глаз с чёрного священника, зябко повёл плечами. О, нет. Джегг ни на секунду не забывался. Уж кто-кто, а Сегой знал, на что способен голос такого, как он. Чёрный мог бы убедить землянина в своей правоте одной фразой, произнесённой должным образом. Но не сделал этого. Видимо, посчитал разногласия по поводу метрополии недостаточно еретическими. Или решил, что это не его юрисдикция. В конце концов, на «Гибралтаре» Джегг просто пассажир. Однако… (и Сегой расплылся в улыбке при этой мысли) экивоки Эжеса в сторону Астер его явно зацепили. Ага! А то всё сидит, морду кирпичом делает. Но белого священника не проведёшь!
А Нала думала о том, что весь этот бессмысленный спор можно разрешить очень просто: с помощью генетической библиотеки. Вот прямо сейчас она пойдёт в медблок и погрузится в изучение многообразия гаплогрупп. Хотя для анализа такого объёма данных алгоритм лучше задать. Придётся у Астер помощи попросить. Но ничего, не переломится Нала. Тема-то интересная. На научную работу тянет. А может, с алгоритмом справится Джегг? Вон, с синтезатором пищи у него выходит не хуже, чем у инженера. А это мысль!
***
После ужина, на этот раз протекавшего в деликатном молчании, все обитатели «Гибралтара» собрались в рубке. Астер заканчивала последние настройки мнемосхемы, Джегг расслабленно лежал в своём кресле, наблюдая за ней из-за полуопущенных ресниц. Хэла шепталась с Налой, отбиваясь от Сегоя, который то и дело пытался встрять в их разговор. А Эжес играл на кифаре.
Да, у него, в отличие от Джегга, был багаж. А в багаже лежала настоящая кифара. И историк, представившийся поэтом, оказывается, недурно умел обращаться с ней. Постепенно все разговоры затихли и даже Астер перестала стучать по терминалу – заслушалась. Тогда Эжес начал петь.
Твои дети всегда печальны.
Завещай им другую участь.
Твой гонимый народ опальный
Умирает, подолгу мучась…
Голос у землянина оказался неожиданно приятный, и баллада о межзвёздных беженцах, искавших свободы и безопасности, а вместо этого встретивших лишь ксенофобию, презрение и рабство, трогала за душу. Даже Джегга. Он прекрасно знал, за счёт чего это происходит. И мог бы разложить всю песню по косточкам и рассказать, как рассказывал не раз, отвечая урок своему наставнику, как на восприятие влияет размер стиха, как подчёркивают ритм и скрепляют строки удачные приёмы аллитерации, как хорошо, что название родной планеты несчастных беглецов ни разу не прозвучало – так что представитель каждой колонии мог соотнести историю со своей. Но было и что-то ещё. Что-то сродни дару священника сквозило в голосе историка, представившегося поэтом. Джегг мог разнести в пух и прах исторические теории Терры. Но талант певца проникал в слушателя минуя ворота логики. Эжес доносил до них свою чистую эмоцию. И сопротивляться этому ты не мог. Или не хотел.
«Наверное, так чувствуют себя те, кому ты читаешь проповеди», – мрачно подумал Джегг. Какой-то холодный наблюдатель на задворках сознания отмечал, как ему нравится эта музыка. И стихи. И одухотворённое лицо землянина, преобразившееся, пока тот пел. И… зависть. Зависть, теснившую грудь тем сильнее, чем слаще было наслаждение от баллады. Вот проклятье! Джегг всё сильнее сжимал подлокотники кресла, стараясь задушить в себе этого чёрного змея. Но тот лишь смеялся, оплетая его всё новыми кольцами.
«Взгляни на Астер, – шипел он, – как она прекрасна, когда у неё так сияют восторгом глаза. Как блестят слёзы, будто капли росы на бархатистом лепестке розы»
И тут же внутренний голос разразился хриплым, надтреснутым смехом.
«У тебя даже метафоры избитые, Джегг. Как там сказал Сегой? Слова – твой рабочий инструмент? Ты владеешь им недостаточно хорошо. Это я ещё мягко сказал. На самом деле…»
На какое-то время Джеггу удалось сконцентрироваться на мелодии кифары, заглушившей неприятный внутренний монолог. Но его взгляд снова упал на Астер.
«Посмотри, как чуть приоткрылись её губы! А этот мечтательный взгляд! Сейчас бы её и целовать. Только не тебе, Джегг. Конечно, не тебе. Ты… вроде Амока для неё. Техническое приспособление, которое, кроме прочего, беседу может поддержать».