Арванцов посмотрел на него с искренним изумлением.
— Да что вы?… Вы подумали?..
— Подумал, — согласился Николаев, — и все остальные, — он развел руками, — все здесь подумают то же самое.
— Черт, — Андрей Степанович устало потер лицо, как будто стряхивая дурман, — Мне это и в голову не приходило! Ерунда какая!
— Так что подумай надо всем этим еще раз. Надо тебе все это или все-таки нет.
— Надо… не надо… — с болью проговорил Арванцов, — Не в этом же дело. У меня дочка старшая котенка с улицы притащила, помоечного, паршивого, выхаживала две недели…
— Ладно, ладно, не дави на совесть, — усмехнулся Николаев, — Мне-то что… Это у тебя проблемы будут, а не у меня… оставляй свою наркоманку-нелегалку. Я Ольге скажу, приказ на оформление ее уборщицей она сделает. Прописка-то у нее есть, надеюсь?
— Есть, временная.
— Ну и то хорошо…
— Спасибо, Дмитрий Дмитриевич…
— Да не за что… Ты себе геморрой придумываешь, мало тебе проблем… Своим там в отделении не забудь сказать, чтобы в случае проверки никто не проговорился, что в подсобке человек живет. Можешь с должности полететь, между прочим.
Так Элина осталась в больнице. Девушке выделили коморку для жилья, куда поставили кровать и тумбочку, ее кормили в больничной столовой, и даже обещались платить зарплату — рублей триста в месяц. Одеваться приходилось во все больничное. Ее вещи остались где-то там, в прошлой жизни. Неизвестно, у кого из ее бывших друзей. Так что, когда полили осенние дожди и лужицы схватились первым хрустящим ледком, Элине пришлось позабыть вообще о прогулках, смотреть на улицу только через стекло. Но она была скорее довольна этим обстоятельством. Если она не станет выходить на улицу, прежняя жизнь никак не сможет ухватить ее и всосать обратно.
Сознание того, что теперь она в безопасности и ей не грозит перспектива снова оказаться на улице, умиротворяло и радовало. Постепенно Элина начала возвращаться к жизни, и прежде всего возвращаться к себе. Теперь ей было не страшно вспоминать то, что происходило с ней за эти два года, она научилась абстрагироваться от себя — той, странной, отчаянной и безумной, глупой Элины, которая пришла к столь плачевному финалу. Девушка научилась жить с этими воспоминаниями и мириться с ними, думая о той, прошлой Элине, как об умершей, — она представляла себе, что ее сердце остановилось на станции метро «Пушкинская» и ее не стало, и уже не будет больше никогда. А потом она родилась… То есть вообще-то уже не совсем она, а кто-то другой. И будет у нее теперь все по-новому. С чистого листа.
Андрей Степанович почти не общался с ней. Элине казалось, что после того, как он пришел к ней в палату и рассказал о том, как она будет жить дальше, он намеренно избегал ее, даже не смотрел в ее сторону. Это было немного странно и даже обидно, учитывая, что в тот день он держался с ней так по-дружески. Элина не питала никаких радужных надежд и не призналась бы в этом никому и никогда, но часто перед тем, как уснуть, она вспоминала, как Арванцов сидел с ней рядом и держал за руки и обещал, что все будет хорошо… и он не отпустит ее никуда… и позаботится… Нет, она не собиралась влюбляться в доктора, ни за что на свете! Просто… Ну не все же думать о прошлом. А влюбленностей никаких больше в ее жизни вовсе не будет, все эти влюбленности никогда не заканчивались ничем хорошим.
Глава 4
Весеннюю сессию за второй курс института Элина сдала еле-еле, да и то единственно благодаря Римме, которая носилась с ней, как с маленькой, кормила, пыталась выводить в люди, читала ей конспекты и рассказывала все, что было на уроках мастерства. Впрочем, не помогла бы и Римма, если бы не старые мамины связи. Элину в институте любили, жалели и всячески ей помогали, и в итоге по некоторым предметам ей поставили оценки просто так. По мастерству — в том числе.
Потом наступили каникулы и Элина уехала домой. К маме, к папе и бабушке, к родным стенам, к родному грязному городишке… Впрочем, был ли он ей родным? Она его практически и не знала… Скажем так — к родным стенам полуразвалившейся бабушкиной халупы. И, как ни странно, поездка домой очень быстро помогла ей вернуться к душевному равновесию. Может быть, смена обстановки и впрямь великое дело, может быть, помогло то, что перед родными Элина вынуждена была притворяться счастливой и всем довольной. Получилось что-то вроде аутотренинга. «Я самая обаятельная и привлекательная. Все в восторге от меня, а я от „Мейбелин“»…
Элина старалась поменьше думать о Вадике, не вспоминать то, что с упорством мазохистки вызывала в памяти каждый раз, когда оставалась одна и из-за чего проливала слезы. Дома плакать нельзя было даже по ночам — мама все равно заметила бы. Элина украдкой пила валерианку — в таблетках, чтобы не было запаха — и старалась ложиться попозже, чтобы сразу же засыпать.