Когда в сентябре она вернулась в Москву, ее было не узнать. Элина была спокойна, серьезна, и всю себя отдавала исключительно учебе. На вечеринки она не ходила, в шумных мероприятиях не участвовала, хотя ее звали и порою даже очень настойчиво, особенно Римма.
— Тебе надо развлечься. И хорошо бы кого-нибудь найти.
— Ну уж нет, — говорила Вика, не отрывая взгляда от книги, — С меня хватило. Больше у меня не будет никого и никогда.
Римма только хмыкала.
— Да куда ты денешься!
Римма частенько оказывалась права… Почти так же, как мама.
Оказалось, что жить с пустотой в сердце Элина не может. Пустота жаждала заполнения, пустота заставляла Элину искать, искать того, кем можно заполнить сердце… И в конце концов Элина нашла. И влюбилась снова. Причем на этот раз все было еще банальнее, чем в истории с Вадиком, потому что влюбилась Элина в знаменитого актера, руководителя мастерской, в которой она занималась. Это было почти что традицией вгиковских девочек: влюбляться в руководителя мастерской, если только он был не совсем уж стар и мерзок. А Иван Андреевич Ольховский был еще не стар и очень даже привлекателен. На первом курсе и в период романа с Вадиком, Элина как-то не особенно обращала внимание на Ольховского, и даже когда вернулась после каникул — все равно не замечала, какой он на самом деле красивый, загадочный и восхитительный. Воспринимала его просто как преподавателя. Одного из. Главнейшего из. Самого занудного и требовательного. И только после зимних каникул, которые она проскучала в общаге, не желая никуда идти, Элина вдруг, совершенно неожиданно для себя, увидела Ольховского — увидела его по-настоящему! — и осознала, кто он и что он для нее… Это было истинным откровением. Это было — как вспышка.
Человеку, решившему связать свою жизнь с кинематографом, никак не прожить без возможности постоянно смотреть фильмы, поэтому Элина с Риммой уже давно, еще когда учились на первом курсе, скинулись и купили маленький телевизор и видеоплейер. У них даже собралась приличная фильмотека, в основном из классики, из тех фильмов, которые преподаватели рекомендовали смотреть и пересматривать как можно чаще, чтобы учиться играть у великих актеров. В основной своей массе это были фильмы с Чарли Чаплиным и с Гретой Гарбо, с Джеком Николсоном и с Фэй Данауэй, с Марлоном Брандо и с Бэтт Дэвис, с Лоренсом Оливье и с Вивьен Ли… Хотя были и более современные — с Кеннетом Браной, которого Ольховский считал гением, с тем самым Джоном Малковичем, который для Элины навсегда остался вероломным Вальмоном из «Опасных связей».
Влюбившись, Элина заказала в фильмотеке все фильмы с участием Ольховского. Их было много. Только тех, где его роли были главными, насчитывалось больше десятка. Ольховский начал сниматься, еще когда кино только-только стало цветным. Он был в ту пору таким юным, таким красивым, таким невероятно талантливым, что Элине невольно хотелось плакать. Она и плакала иногда от странного щемящего чувства, давящего на грудь, она останавливала пленку на наиболее удачных по ее мнению сценах и любовалась одухотворенным лицом своего кумира. Потом он стал старше. Лицо стало грубее, жестче, появились тоненькие морщинки в уголках глаз, но все такой же ослепительной была улыбка, фигура была все такой же подтянутой, движения такими же легкими и стремительными. Исчезла юношеская мягкость и порывистость, появилась суровая мужественность. Таким Ольховский нравился Элине еще больше. Когда он появлялся по экране крупным планом, когда она встречала его взгляд, устремленный прямо на нее, у Элины сладко замирало сердце.
Как глупая школьница пятнадцатилетняя, влюбленная в учителя, она все время придумывала поводы, чтобы быть с ним. Ну ладно, посещать все занятия, которые мастер проводил лично — это святое. Стараться работать изо всех сил, чтобы его порадовать — это, в конце концов, тоже правильно. Но бродить возле кафедры, в ожидании, когда он войдет в кабинет или выйдет из него, чтобы как будто случайно подбежать к нему с каким-нибудь вопросом, караулить его в столовой, чтобы сесть за столик рядом с ним, и — самое сладкое — дождаться, когда он уходит из института и нагло попросить его подвезти, это было верхом неприличия. Но Элина пребывала в каком-то розовом тумане, мешавшем ей смотреть на происходящее со стороны и анализировать ситуацию. Отрезвить ее не могли ни смешки девчонок, ни сочувственные взгляды преподавателей, ни Риммины издевки — отрезвить ее, наверное, мог бы только сам Ольховский, но тот почему-то этого не делал. Может быть, ему льстила столь безумная любовь юной и очень красивой девушки, может быть, ему даже было приятно, что все это происходит на людях, потому что получать подтверждение своей неотразимости в пятьдесят с лишним лет в высшей степени приятно.