Один из рабов, Лэк, отличился, ибо совершил непростительную небрежность, разбив фарфоровую тарелку с гербом мануфактуры Ролли. За этот возмутительный проступок армут приказал надсмотрщику дать ему пять ударов плетью. При этом хозяин как обычно, громко ругал мальчика. Это было необходимо по нескольким причинам: во-первых, внушение для других рабов, во-вторых, наука для самого наказуемого. Господин Ролли краем глаза заметил, что во время гневной брани Артур прекратил работу и остановился, пристально глядя на сжавшегося в совершенном испуге Лэка. И было в его глазах нечто такое, что сразу натолкнуло старого армута на мысль о том, как можно, наконец, проучить нового раба. Господин Ролли вразвалку подошел к юноше и сказал:
— Слушай внимательно, Бат. Лэк только что совершил непростительный проступок и должен получить справедливое наказание. Я бы хотел, чтобы его осуществил ты. Возьми плеть и накажи Лэка. Таким образом, ты поймешь, насколько важно неукоснительно следовать всем моим приказам.
Артур с каким-то удивлением посмотрел на старого армута, словно в первый раз осознав, что обращаются именно к нему.
— Давай же, Бат, не заставляй меня ждать, — ворчливо проговорил господин Ролли, видя, что юноша замер в нерешительности.
— Я не буду этого делать, — наконец сухо произнес Артур.
Господин Ролли довольно ухмыльнулся, так как раб прямиком угодил в ловушку, специально для него подстроенную.
— Вот как, и почему же? — с наигранным любопытством поинтересовался старый армут, с наслаждением вглядываясь в лицо своего строптивого слуги. Юноша презрительно молчал, не считая нужным что-либо пояснять. Понимал ли он, что армут нарочно его испытывает? Да, в некоторой степени Артур это понимал. Но тем не менее он не мог перешагнуть через себя и ударить или унизить другого человека. Он считал, что лучше ему самому перенести наказание, чем подвергать испытанию своего друга.
— Хорошо, Бат, как хочешь. Мы не будем наказывать Лэка, но тебе следует кое-что уяснить. Мои приказы обычно выполняются беспрекословно. Ты только что нарушил это простое правило, за что должен ответить.
Господин Ролли видел, как остальные рабы в страхе озираются на своего хозяина; они понимали, что последует за этими его словами и, возможно, втайне жалели новичка. А может, просто боялись оказаться на его месте, как знать.
Артур же безразлично пожал плечами, словно вполне принимал такое положение вещей.
Господин Ролли лениво щелкнул пальцами, подзывая другого раба.
–— Принеси охотничий кнут, обычной плети этому наглецу, видимо, недостаточно!
Раб тут же испарился, стараясь как можно быстрее выполнить приказание.
— А ты… Долой рубашку, быстро! — тихо велел армут, в упор глядя на Артура. Юноша постарался придать своему лицу безразличие, когда нарочито медленно снимал с себя рубашку. Клипсянин хорошо понимал, что последствия от кнута будут гораздо более плачевными, чем от плети, которую использовали надсмотрщики. Страх на секунду возобладал над ним, затуманив сознание. Что если он не справится, покажет свои страдания, не сможет сдержать слез? Не легче ли было выполнять все приказы беспрекословно, вести себя, как другие, не лезть на рожон? При этом юноша отчетливо понимал, что только выказывая безразличие и бесстрашие, он психологически побеждал своего мучителя. Для него это было важнее боли, которую ему придется претерпевать.
— На землю! — вновь отчетливо скомандовал господин Ролли. Артур медленно подчинился приказу, предупредительно положив рубашку под лицо, чтобы мучитель не видел его глаз во время истязания. Хотя, может, это будет не так уж и больно, как ему кажется… Однако когда в воздухе просвистел хлыст и опустился на его голую спину, бедному юноше показалось, что кожу прожигают каленым железом. Он не смог сдержать тихого стона и дрожащими руками вцепился в рубашку, словно она могла хоть как-то спасти его от боли.
Клипсянин чувствовал, что кнут нанес ему глубокую рану, из которой сразу же хлынула горячая кровь, заливая благоустроенную дорожку. А потом было еще много вспышек боли, резких и оглушающих, когда его тело сильно вздрагивало и тут же замирало, в изнеможении. Несчастному казалось, что пытка длится вечно, и он уже не верил в то, что дотянет до конца. Сознание то уходило от него, то вновь возвращалось, подобно морским волнам; ему мерещилось, что он захлебывается в воде, ему нечем дышать, а потом коварное течение вновь прибивало его на берег, и он приходил в себя, совершенно измученный и обессиленный. Из его глаз струились слезы, которые он был не в состоянии сдержать. Наконец, воцарилась какая-то странная зловещая тишина, и удары прекратились. Песок под ним был залит его собственной кровью.